Мы медленно спускаемся на лыжах. На этот раз я не выпендриваюсь. Я просто ценю, что она не отстает.

***

Мы идем сквозь тусклый свет к обледеневшей парковке, ее походка быстрая и деловая, моя плетется, как у ребенка в конце школьной экскурсии, пока я несу ее лыжи к машине.

В воздухе пахнет сосной и древесным дымом, а где-то на другом конце долины по склону с рычанием взбирается снежный кот. Даже гора, кажется, затаила дыхание.

Она останавливается у обочины, изо рта вырываются белые клубы пара. Черная Ауди работает на холостом ходу, из выхлопных газов струится жар, за рулем виден силуэт водителя. Она не садится. Просто стоит, скрестив руки на груди, как будто решает, уйти или сказать что-то важное.

Есть дюжина вещей, о которых я хочу попросить — поднимись наверх, останься на ночь, расскажи мне что-нибудь настоящее только для меня, а не для камер, — но мои ноги не двигаются. Я просто смотрю на нее.

“ Могу я спросить тебя кое о чем? - спрашивает она, уставившись на мою грудь.

-Ага.

Она поднимает голову. - Спуск действительно настолько опасен?

Я улыбаюсь, но она не шутит. В резком гостиничном освещении ее глаза широко раскрыты, кожа бледная. Она обеспокоена. Обо мне. Что-то сжимает мои ребра.

- Все не так уж плохо, - начинаю я, но у лжи неприятный вкус.

“Я смотрела видео”, - говорит она. “Хищные птицы. Большой прыжок. Золотой орел?” Ее руки сжаты в кулаки в карманах. “Это было похоже на... смерть”.

Я хочу сказать что-нибудь дерзкое, но не могу. Я просто стою там, криво улыбаясь, позволяя тишине сказать то, что я не хочу признавать. Она пошла домой и осмотрела поле. Она увидела опасность. Она представила меня на нем.

“ Мне нравится устраивать шоу, ” говорю я наконец. “ Да, это глупо. Но такова работа. Ты летишь немного выше, чем тебе положено.

- Вот этого я и боюсь, - бормочет она.

Стекло Ауди опускается на несколько сантиметров. Водитель наблюдает за нами в зеркало, фиксируя мое лицо для какого-то отчета. В этой машине ее ждет целая жизнь — нагретая кожа, запах ее духов, телефон, уже гудящий от ярости ее отца.

Но она не входит. Она позволяет ветру овевать ее щеки и просто смотрит на меня, как будто есть еще что-то, что она хочет сказать, но не может.

Вокруг больше никого. Только мы и мужчина на водительском сиденье.

- Элиза, - говорю я.

Она поднимает голову.

Я подхожу и целую ее. Не быстро, украдкой, а медленно и полно, нежно прижимая ее к холодной дверце машины. На мгновение она уступает, обмякнув, ее рот приоткрывается под моим, на вкус как пиво, страх и что-то, что может быть надеждой.