На экране начинается обратный отсчет.

И я не могу дышать.

Порядок старта высвечивается на экране, и мой отец бросает взгляд на список.

"Райнер вытащил тринадцатую", - говорит он. "Неплохо. Середина стаи, избегает темных часов, но все равно проходит чистый курс ".

- Сейчас второй в общем зачете, - говорю я, сохраняя небрежный тон. - Первый в рейтинге Super-G после вчерашнего.

Отец кивает.

- Команда по связям с общественностью Eiswerk, - продолжает он, снова переводя взгляд на экран. - Я слышал, у вас была встреча с ними на прошлой неделе. Как они реагируют на тебя?"

"Они эффективны. Готовы угодить. Они знают свое место".

- Хорошо, - снова говорит он и делает глоток вина. - Это важно. Уважение должно быть установлено как можно раньше.

На экране они переходят к началу игры.

А вот и Нико.

Точный снимок. Очки с зеркальными стеклами. Рот сжат в линию абсолютной сосредоточенности. Он подпрыгивает на лыжах, размахивает руками, с трудом сдерживая ту бурлящую энергию, которую я узнаю по Рейтеральму.

Мое сердце колотится о ребра.

Начинается последовательность звуковых сигналов.

Три.

Два.

Один.

Зеленый.

Он вылетает из ворот.

Отец наклоняется вперед, забыв о бокале. - Посмотри на эту агрессию. Красиво.

Нико ныряет за край. Из-за ракурса камеры это кажется круче, чем есть на самом деле, отвесный обрыв в никуда, но он совершает прыжок без колебаний. Его лыжи стучат по льду, кромки впиваются, и он идет вперед на первое сжатие.

Мои руки потеют над собственным стаканом.

Благодаря Талону он чист. Точен. Комментаторы кричат по-немецки о его линии, о его скорости, а мой отец бормочет: "Да, да, продолжай в том же духе".

Как будто он смотрит на скаковую лошадь, на которую поставил. Его скаковая лошадь. Его инвестиции.

Арена Пита. Местность меняется. Нико прорезает его, набирая скорость, и я чувствую ритм этого движения в своем собственном теле, мышцы напрягаются с каждым ударом.

Приближается Беркут.

Я перестаю дышать.

Он запускает.

Камера ловит его в воздухе, тело компактное, лыжи выровнены, и на один ужасающий, прекрасный момент он летит.

Затем он приземляется.

Сильно. Глубоко. Сжатие должно сломить его, но он справляется с этим, срывается с места и продолжает движение.

"Отлично", - говорит мой отец, почти смеясь. "Он выдержал. Вот в чем суть".

Мои легкие помнят, как работать.

На среднем участке он охотится. Жадный. Рискует на каждом повороте, отчего у меня болит в груди. Дикторы говорят о десятых долях, о темпе подиума, а мой отец кивает, как будто дирижирует оркестром.