Она не спокойна. Она вибрирует. Ее ногти впиваются в мою кожу головы, ее рот уже приоткрывается для поцелуя, который еще не совсем состоялся, ее тело высоко и горячо прижимается к моему. И все же она тащит меня внутрь, предпочитая это тому, что ждет за этой дверью.

Она будет настолько свободной, насколько это возможно. Сегодня я просто идиот, которого она использует, чтобы сорвать поводок.

Шампанское, которое я заказал в баре, не произвело на нее впечатления, но это было лучшее, что я когда-либо пробовал. Не потому, что мой мозг навсегда свяжет эти пузырьки со вкусом ее киски, а потому, что это было так дорого.

Но она только ухмыльнулась, когда золотистая жидкость коснулась ее губ, как будто это были детские штучки по сравнению с тем, к чему она привыкла. Тем не менее, это сделало свое дело. С пивом и двумя бокалами сладких пузырьков в ее крови мелкая дрожь в пальцах, наконец, ослабла, когда ее руки прошлись по линиям моих мышц.

Я лежу на кровати, опершись на локоть, и смотрю, чертовски загипнотизированный, как она гладит мою грудь и пресс, словно пытается запечатлеть каждую черточку в своей памяти. В этом нет ничего ленивого или натренированного; она слишком сосредоточена, как будто изучает что-то, в чем не уверена, что ей позволено это оставить.

Я все еще в спортивных штанах, мой стояк уже делает все возможное, чтобы я разделся, когда она начинает целовать и лизать мою кожу, жадно и почти неистово.

На ней осталось только нижнее белье. Она сорвала с себя всю одежду, как только мы вошли внутрь, бормоча, что у нее горит кожа, как будто сама ткань душит ее. На мгновение ее движения стали неровными, пальцы теребили пуговицы, дыхание слишком быстрым, глаза немного дикими, как будто она либо разденется, либо взорвется.

Она вся дрожала, каждое прикосновение вызывало смесь голода и едва сдерживаемой паники, поэтому я предложил сначала выпить, чтобы успокоить ее и дать рукам время перестать гудеть, как проводам под напряжением.

Она проглотила это, как лекарство, самая сильная дрожь прошла, эта дикая энергия в ней обострилась, а не угасла. Теперь мы на кровати, ее горячий рот на моей груди, ее пальцы, наконец, твердо держатся на моем теле, и я всерьез начинаю сожалеть о том, что был джентльменом, который продлил пытку. Я уже видел, как женщины раздевались для меня раньше. Я никогда не видел, чтобы кто-то снимал свою одежду.

“ Ты будешь дразнить меня вечно? - Выдавливаю я.

Улыбка, которой она одаривает меня, злая, игривая, такая чертовски сексуальная, что причиняет боль.

- Столько, сколько ты сможешь вынести, - говорит она и стягивает с меня брюки и боксеры.