Я мог бы дать обычные ответы. В безопасности, лощеный, мертвый.

“Жизнь в Зальцбурге?” Я наклоняю голову, улыбаюсь. “Мы приспосабливаемся. Обстановка не меняется. Очаровательный фасад, аккуратные манеры. Старые деньги - это просто гниль, которая научилась носить жемчуг, независимо от того, где они находятся: в Париже или в Альпах ”.

Ее ручка замирает на мгновение, затем взлетает. Она восхищенно смеется. “Это... ярко”.

“Это правда”, - сладко говорю я. “Мы закрашиваем форму и называем это наследием”.

Краем глаза я вижу, как у отца сжимается челюсть, когда он услышал мои последние слова. Его пальцы сжимают стакан. Он не смеется.

Журналист спрашивает о нашем “прекрасном семейном поместье” во Франции.

“ У нас есть виноградники, ” говорю я. “ И овцы. Это очень живописно. Похоже на дом престарелых для крестных отцов.

Она фыркает, пытаясь скрыть это кашлем. “Могу я процитировать вас по этому поводу?”

- Пожалуйста, сделай это.

Когда она, наконец, благодарит меня и уходит, отец делает три шага в мою сторону, затем останавливается. Его улыбка застыла. Его глаза - нет.

Я поднимаю свой бокал за него с другого конца комнаты, небольшой тост за наше взаимопонимание.

***

Незадолго до полуночи вечеринка выплескивается на террасу с видом на Ринг. Меховые шубы и черная шерсть, голые плечи и нелепые каблуки, все сжимают в руках новые очки, как будто без них могут замерзнуть. Собор Святого Стефана возвышается вдалеке, темный и знакомый, в то время как фейерверки уже нетерпеливо вспыхивают над городом.

Я стою у каменной балюстрады, холод проникает сквозь атлас моего платья, и позволяю шуму омывать меня. Люди ведут обратный отсчет на разных языках. Кто-то слишком рано откупоривает бутылку и получает выговор. Группа последовала за нами, трубы дымили в ночи.

Я запрокидываю голову и наблюдаю, как первый мощный взрыв окрашивает небо в красный, затем в золотой цвет.

Мои мысли витают совсем в другом месте.

Тесная кровать в олимпийской деревне, его вес, вдавливающий меня в матрас, смех, замирающий у меня на языке, когда он заставил меня почувствовать что-то, что не было рассчитано. Гондола Рейтеральма, дергающаяся над башнями, его руки на моих бедрах, лес за ними, холодный, грязный и пугающе живой. Маленький паб, в котором пахло потом и жареным луком, пиво, которое было вкуснее, чем должно было быть, его друзья выкрикивали его имя, как будто любили его, а не как будто он был их собственностью.

Ослик по имени Сеппи прислонился к моей руке, как будто я всегда был рядом.

Люди, которые не знали моей фамилии и, во всяком случае, были добры.