Словно прочитав её мысли, парнишка настойчиво повторил просьбу:
— Ты должна мне помочь, егерь. Мы же люди…
Снова фыркнув, Яна опустила арбалет. Не убрала совсем, но отвела чуть в сторону и вниз, чтобы не затекали руки.
— С какой стати мне тебе помогать? — спросила она, краем глаза наблюдая за реакцией несостоявшейся крысиной трапезы. Тот стоял неподвижно, вслушиваясь в диалог и глядя на обоих недопонимающими глазами умного животного. — Егеря, видишь ли, отнюдь не благотворительная организация. Не знаю, малыш, каким ветром тебя занесло так далеко под землю, но уверена, свой путь ты выбирал сам…
К удивлению девушки, жидкобородый вдруг рассмеялся. Искренне, но устало и обречённо, словно ставя под сомнения её последние слова. Плечи задрожали под тонкой армейской ветровкой, перемазанной в грязи; из лёгких вырвался кашель.
— С сегодняшнего дня я в этом сильно не уверен, — ответил он, продолжая всхлипывать и трястись.
Если излишнее веселье не прекратить, с минуты на минуту молокосос скатится в самую настоящую истерику. Качнув арбалетом, Яна привлекла его внимание, заставив оборвать смех. Поинтересовалась негромко, но с нотками угрозы. Чтобы не расслаблялся и не забывал, кто тут управляет ситуацией…
— Как зовут?
— Сорока… Могла слышать обо мне, если включала радио в обед.
Яна снова нахмурилась, окончательно перестав понимать происходящее. Сорока, тем временем, проявил недюжинную проницательность, прочитав её мысли, будто парниковый шаман.
— Лотерея, — просто пояснил он, но за этими словами Погремушка расслышала горечь и боль. Встрепенулся и молчун, вдруг посмотрев на людей с новым, неподдельным интересом. — Меня выбрали. «Морковка», если неясно. Повезло, да?
— Мне-то что? — отрывисто просипела Яна, проклиная себя за то, что голос подводит, выдавая неискренность. — Сам знал, на что идёшь. Мог бы миллион выиграть…
— Мог. — Сорока вздохнул, невесело усмехнувшись в бородёнку. — Но не выиграл. Теперь там, — он осторожным движением поднял правую руку, ткнув пальцем в бетонированный потолок погрузочной платформы, — у меня совсем не осталось друзей. И союзников не осталось. Выберусь, сразу сдадут нелюдям…
И одарил застекольщика в рваном комбинезоне взглядом такой неприязни, что тот отпрянул. Судорожно втянул пыльный воздух, выставляя перед собой ладони, и скривился, словно пытался подобрать слова, но никак не мог. В другой ситуации это бы выглядело забавным, как говорящая птица или подвывающий в такт песенке хорёк…
— Наверху только враги и остались, — словно оскорбление, выдавил Сорока сквозь зубы, всё ещё глядя на парникового. — На тебя, егерь, последняя надежда…