Там было пусто и тепло. На ящике у печки стояли шахматы: Кот со Спицей бросили партию на середине.
Мои мешки лежали в углу. Я пошарил в нижнем и вытянул сверток в тряпице. Развернул: там были часы — золотые, с глухой крышкой.
Те самые, из лавки Аграфонова, которые я покупал, чтобы Васю вытянуть из замка. Я подкрутил завод, и они затикали.
«Скинулись, — решил я. — Всем приютом, и поди докажи обратное».
С чердака я спустился в швейную.
Варя сидела у раскройного стола над палисандровой шкатулкой и укладывала в нее подушечку. Костя стоял над ней с лампой, хотя за окном было еще светло.
— Ох, Сеня, напугал, — выдохнула Варя. — А Константин Сергеевич вот… свет держит.
— Вижу, — хмыкнул я. — Свет — дело важное.
Я подошел поближе и присмотрелся: подушечка легла в шкатулку как влитая: темно-вишневый бархат, шелковый шнурок по краю, в углу вензель «В. Ф.» золотой ниткой.
— Ну, Сеня, теперь-то скажешь? Что туда ляжет?
Я выудил часы из кармана и положил на бархат. Варя ахнула и зажала рот ладонью.
— Золотые… Сеня, да откуда ж?
— Скинулись. Всем приютом, и вы тоже, — улыбнулся я.
Варя поглядела на меня, потом на часы — и больше не спрашивала.
— Шкатулку побереги до подарков, — сказал я. — Вынесешь мне, а вручу сам.
— Ох, слава те господи. — Варя перекрестилась. — А то у меня руки с утра трясутся…
— Константин Сергеевич подхватил бы, он нынче при свете, — не удержался я.
Из швейной я спустился в подвал. Горн стоял холодный, пахло, как всегда, табаком и канифолью.
Старка сидел на своей тележке у наковаленки и тряпицей натирал полоз маленького конька.
— Явился, — сказал он, не поднимая головы. — Ишь ты, барин. Чего барину в подвале?
— За тобой, батя, — улыбнулся я. — Скоро гости, молебен, обед и елка.
— Без меня отмолятся. Чего я там не видал? Колесами по ногам ездить?
— Ты делал, — кивнул я на коньки. — Тебе и дарить.
— Сам отдашь, — пробурчал он.
— Не отдам, — помотал я головой. — Твоя работа — твой и почет.
Старка хмыкнул в бороду. Рубаха на нем была чистая и отглаженная, борода подстрижена.
Он положил конек на колени, потянулся за кисетом и принялся набивать трубку.
— Я, Сенька, в семьдесят седьмом Рождество в Габрове встречал. В лазарете. — Он набил трубку. — Ног уж не было. Фельдшер в Сочельник спирту принес. На растирку, а растирать-то и нечего. Потом и вовсе всегда один встречал.
Старка чиркнул спичкой и, подкурив, затянулся, выпустив дым.
— А нынче вон оно что. Чудно-то как.
Я промолчал.
— Ладно. — Старка выбил трубку о колесо, взял с наковаленки второй конек и сунул пару за пазуху. — Пошли, барин. Только под колеса не суйся.