Наверх он вкатился сам, по пандусу. Только у порога трапезной подскочили Васян с Котом и с гиканьем подхватили тележку.
К обеду директор в третий раз поправил галстук и вышел на крыльцо встречать гостей. Я — с ним.
Ипатыч стоял у створки в чистом фартуке. В коридоре ждали Кот со Спицей с повязками на рукавах, принимать шубы.
Анна Францевна перешла из кабинета в трапезную, к главному столу. Гостей к ней отводил я — и бегом назад, на крыльцо.
Учителя пришли загодя, их провели и рассадили. Маннергейм явился пешком, раньше всех гостей. Шинель и шашку оставил в коридоре дежурным и вошел в мундире, застегнутом до горла. Сапоги начищены до блеска.
Под мышкой он держал кулек в розовой бумаге: фунт ландрина. Отдал Ксении Павловне — для младших.
Первым, минута в минуту, подкатил отец Философ. Директор свел его с саней под руку.
Шел он, опираясь на посох.
— Здравствуй, Арсений, — пробасил он, и в коридоре разом стихли младшие. — Епитимью отбыл ли?
— Отбыл, батюшка. Отец Иона проследил.
— Проследил, — подтвердил Иона: он как раз вышел встречать.
Отец Философ сунул директору связку книжек в бечевке.
— Для чтения, — сказал он. — Жития. Праздность — мать всех пороков.
— Вот тебе и житие, Арсений, — шепнул Иона мне в самое ухо.
Следом подкатили Прянишниковы.
Федор Пантелеич выбрался из саней: круглый и румяный, в бобровой шубе и котелке. Дарья Ивановна шуршала шелками, шаль на ней была в розах, а брошь — с блюдце. Приказчик внес за ними крендель. Золоченый, в аршин, с изюмом — точь-в-точь как на их вывесках.
— Ишь ты, Федя, глянь, — Дарья Ивановна уже прижимала платочек к глазам, — какие справные стоят. Щечки-то!
— Следят, — пробасил Федор Пантелеич и постучал тростью об пол.
Следом прибыл Абрам Михайлович Ушаков с сыном.
Широкий, крепкий, борода окладистая, сюртук дорогой — и ни капли купеческой суеты. В приюте он был впервые. Скинул шубу Коту на руки и огляделся. Сын его, Абрам Абрамович, вежливо улыбался всем сразу.
Из саней внесли корзину, укутанную войлоком. Под ним цвели орхидеи — белые, восковые.
— Из своих оранжерей, — сказал Ушаков. — Дамам, а парням вашим — работа, весной, как уговаривались.
Крестовниковы приехали вдвоем, от Марии Федоровны.
Григорий Александрович учтиво поклонился, а жена его, тонкая, в темном и без единого украшения, только кивнула.
— Маменька кланяться велела, — сказала она. — И вот.
Кучер внес сверток ситцу, синего, в мелкий цветочек.
— Девочкам на платья, — добавил Крестовников. — Мария Федоровна полагает, что машинкам негоже простаивать.
Крестовников с Ушаковым тут же заговорили о пошлинах. А Дарья Ивановна, расслышав, чья это дочь, присела так, что затрещали шелка.