— Это все приюту? — спросила она, не поднимая глаз.
— Треть, — сказал я. — Треть — девчатам жалованье да на закуп: сукно и нитки. А треть — тем, кто дело ставил.
— Тебе?
— Мне и тем, кто со мной.
Она закрыла тетрадку и вернула Бяшке. Тот прижал ее к груди и попятился за дверь.
— Ишь, купец, — сказала Анна Францевна. — Стало быть, скинулись — это ты скинулся.
— Я тоже воспитанник, — улыбнулся я.
— А меня зачем приплел? — прищурилась она.
— Золотые часы от попечительницы — это подарок, а от нас — вопросов много будет, — честно ответил я.
Она поглядела на меня так, будто взвешивала. На вершок, на золотник.
— Голова, — сказала она наконец. — Только не загордись. — Поднялась и оправила платье. — Отдыхай. Двадцать седьмого — ко мне, с утра.
— Двадцать седьмого я у Загряжских, к обеду, — возразил я.
— Вот от меня и поедешь. — Она уже шла к двери. — Степан отвезет, нечего тебе к порядочным людям на ваньке, как приказчику.
У двери она оглянулась на Машу. Та трясла погремушку и пускала пузыри.
— Первое ее Рождество-то, — шепнула Нюрка от окна.
Анна Францевна ничего не сказала и вышла.
Я догнал ее в коридоре и подал руку. Шли молча — мимо кухни, где Даша гремела котлом, мимо трапезной, где девчата убирали. Встречные жались к стенам и кланялись ей в спину.
На крыльце мороз сразу вцепился в меня. Степан распахнул дверцу и подал полость.
Анна Францевна оперлась на мою руку, поднялась на подножку и задержалась, поглядев на меня. Хмыкнула, и Степан закрыл дверцу.
Возок покатил за ворота, Степан пристроился на запятках. Ипатыч, кряхтя, затворил створку, а я постоял у калитки, пока не стих скрип полозьев.
Потом вернулся в приют и заглянул в трапезную, там уже снимали скатерти. Девчата таскали посуду, младших уводили спать — с кульками, с апельсинами, кое-кого и на руках.
Директор сидел у печки с женой и держал на ладони часы. Отщелкнул крышку, поглядел, защелкнул и снова.
— Без пяти восемь, голубчик, — сообщил он мне, хотя я не спрашивал.
Жена глядела на него, как глядят на мальчишку, которому подарили игрушку.
По коридору, гремя полозьями о половицы, прошлепал Яська в коньках. Ксения Павловна поглядела ему вслед и ничего не сказала.
Я же развернулся и хотел пойти на чердак.
— Арсений. — Петька Гусев шагнул наперерез, руки по швам. — Погоди.
Я остановился.
— Праздник прошел, — выговорил он. — Ты говорил — опосля. Насчет тятьки.
Из-за его плеча, набычившись, глядел Федька. Прошка держался за Петькин рукав.
— Помню, — кивнул я.
Директор поднял голову от часов, и я повернулся к нему:
— Владимир Феофилактович, завтра после обеда в Вяземку сходим. К съемщику, у которого они жили.