— Я с вами, голубчик. — Директор щелкнул крышкой и поднялся. — И не спорьте. Я за них, в конце концов, перед полицией в ответе, и ежели батюшка сыщется, то и бумаги, и волость — все через меня…
— Вас никто и не отговаривает, — улыбнулся я, прищурившись.
— Ах. — Он моргнул. — Ну, тогда тем более.
— Петька, с нами пойдешь, — сказал я. — Федьку не берем.
— А я и сам не возьму. — Петька не обернулся, и Федька за его спиной засопел. — Вот те крест.
— Креститься завтра будешь. Ступай, — произнес я, и братья ушли.
— Восемь. — Директор опять отщелкнул крышку. — Анечка, нам пора. — И они начали собираться домой, а я решил пройтись по приюту.
У кухонной двери, в полутьме, Васян показывал Ольге коньки. Она трогала шнурок пальцем, будто он кусался, и смеялась шепотом. Васян что-то басил ей в самое ухо.
Из-за угла донеслись шаги — ровные, мерные, как у часового, — и Ольгу как ветром сдуло. Васян остался с сапогом в руке и с лицом невинным, как у младенца.
Иона же прошел в сторону молитвенного зала.
Я заглянул на кухню: там Даша скребла котел. Девчата уже ушли, лампа горела одна, и в котле плясал ее огонек.
Кукла в белом сидела на полке над плитой, между мисками, и глядела на кастрюли.
— Чего встал? — Даша не обернулась.
— Ничего, — улыбнулся я.
— Вот и иди, горе мое. — Она плеснула в котел воды. — Завтра каша рано.
Кукла глядела мне вслед, пока я не прикрыл дверь.
Выйдя в коридор, я свернул в лазарет, там горела одна лампа, привернутая низко. Катя сидела у койки с куклой на коленях и клевала носом.
Шмыга не спал. На табурете у изголовья лежал Яськин кирпич, а рядом стояли его коньки носок к носку.
— Сень. — Он приподнялся на локтях. — Бяшка забегал, все рассказал и про коньки, и про часы, и как Катька ревела…
— Не ревела я, — сказала Катя, не открывая глаз.
— Ревела, — шепнул Шмыга. — Бяшка видал. — И вздохнул. — Эх. Меня не было.
— Зато поросенок был, — хмыкнул я.
— Был. — Он облизнулся. — С корочкой, Катька принесла.
— Не Катька, — сказала Катя. — А Катя.
— А я как сказал? — шмыгнул носом Шмыга.
Катя открыла один глаз, поглядела на него и закрыла.
— Как ноги? — спросил я.
— Доктур говорит — на поправку. — Шмыга погладил полоз пальцем. — К Крещению, говорит, побегу.
— И славно, — улыбнулся я, и он улыбнулся в ответ одним краешком губ и откинулся на подушку.
Я вышел из лазарета, ноги гудели, тут откуда-то сбоку вынырнул Прыщ. Постоял, сопя, потом сунул мне в ладонь половинку апельсина.
— Поросенок был, — сказал он. — Как ты в сарае рассказывал. — Подумал и добавил: — Вкусно.
Апельсин пах на весь коридор, и мне вспомнилась другая елка.