— Как вы смеете! — Директор шагнул вперед, и голос у него дал петуха. — При ребенке! Помилуйте, да есть ли у вас…
Кривой отмахнулся, как от мухи, и смеяться не перестал.
«Знает, — понял я. — Знает, где он, а так не скажет».
Петька обмяк у Кота в руке и дышал часто, как загнанный. По щекам у него текло, а он и не замечал. Кот держал его за ворот и молчал, только желваки ходили.
И я не знал, надо ли что-то делать. Стоит ли ему видеть такого отца или нет?
— Твою ж… — прошипел я сквозь зубы и шагнул к столу, положив на край целковый.
— Покажешь, где нора, — твой.
Кривой отсмеялся и вытер глаз рукавом. Поглядел на монету, потом на меня.
— Целковый, — протянул он. — Ишь ты, барин. А за угол кто? А за щенков?
— Его долг, не мой.
— Не твой, — легко согласился Кривой. — Так и ступай со своим целковым. Лавра большая, нор в ней много. Поищи.
— Не борзей, дядя, — прошипел я ему в лицо тихо. — А то и второй глаз поправим.
И отвел полу пальто — ровно настолько, чтобы он увидел ремень и рукоять под мышкой.
Кривой посмотрел на рукоять. Единственный глаз мигнул, рубец на губе дернулся. Он покосился на дверь, где Кот держал Петьку, и снова на меня.
— Шуток не понимаешь, барин, — сказал он уже без смеха и смахнул целковый в ладонь. — Пошли, коли охота заразу смотреть эту, тьфу. — И он, сплюнув на стол, поднялся. Снял с гвоздя полушубок и нахлобучил шапку. Медь с пола собирать не стал — только запер дверь на ключ и сунул его за пазуху.
В коридоре было темно и душно. Кривой шел первым, вразвалку, рогожи по обе стороны колыхались от его плеча. Из щели высунулась баба с младенцем на руках, глянула на нас — и убралась. Гармонь где-то все сбивалась на одном месте.
Петька шел за Кривым, а я следом за ним. Кот вел директора, и тот спотыкался на каждом шагу, а там и на улицу выбрались.
Во дворе уже серело, и мороз к вечеру взялся круче. Тряпичники волокли с улицы мешки, из гусачной валил пар, а где-то за флигелем пьяно и тоскливо тянули песню.
Кривой повел дальше, в глубь дворов.
В арке перед «Малинником» горел фонарь. Под ним от стены отлепился мужик — длинный, в бабьей кацавейке поверх рубахи, и руку держал за пазухой. За ним двинулись еще двое и встали по бокам.
— Кривой. — Длинный шагнул поперек. — Это кого ты на ночь глядя водишь?
Он оглядел директора с ног до головы и задержался на пенсне.
— Барин-то гладкий какой. Часики, поди, при нем.
Владимир Феофилактович замер, а потом гордо вскинул подбородок. Кот выпустил его локоть и встал между ними, рука в кармане.
Я сунул руку за борт пальто и так и оставил.