Петька опустился на колени прямо в солому и долго глядел на этот ноготь.
— Топором он, — сказал он тихо, ни к кому. — Тятя… — взял руку обеими своими.
Стон в углу на миг смолк и пошел снова.
— Сынов все поминал, — прошамкал старик. — Заберу, мол, как полегчает, а чему тут полегчать… Стыдился. Нельзя, говорит, им меня такого видеть.
Петька поднял голову и потянулся к краю рогожи, туда, где лицо. Я шагнул и перехватил его запястье.
— Не надо, Петька.
— Пусти! — Он рванулся, но я держал.
— Слыхал, что дед сказал? — Я наклонился к самому его уху. — Не хотел он, чтоб вы его таким видели. Помни его другим, помни, что до последнего вздоха о вас думал, забрать хотел!
Петька замер, рука у него дрожала в моих пальцах, а потом обмякла.
Он отпустил рогожу, прижался лбом к желтой руке, так и остался. Плечи у него ходили, а звука не было.
Директор снял шапку, и я увидел, что глаза у него мокрые.
— Со святыми упокой, — зашептал он и перекрестился широко, медленно.
А потом вдруг выпрямился, и шапка в его руке замерла.
— Нет, голубчик, так нельзя. Это надобно немедля заявить в участок. Пусть освидетельствуют, составят акт, предадут погребению, как положено по закону. Он отец моих воспитанников, я за них в ответе и обязан…
Он уже шагнул к двери.
— Покивают вам там, Владимир Феофилактович, — сказал я. — И все.
— Но позвольте, есть же закон, есть порядок…
Я взял его под локоть. Он дернулся раз, другой — и замолчал на полуслове. Постоял, глядя на сверток, а я полез во внутренний карман, достал трешку, подумал и положил к ней вторую.
— Держи, дед. Схороните по-божески и помяните.
Старик глядел на меня удивленно и не брал. Потом взял пальцами, замотанными в тряпье, и спрятал за пазуху.
— Схороним, — сказал он и перекрестился. — Как уж сумеем.
Петька так и стоял на коленях в соломе и не выпускал желтую руку.
Поднимали его вдвоем с Котом. Петька не упирался, только пальцы долго не разжимал, будто отдирал от себя.
— Пойдем, — сказал я, держа его под руку.
Старик у коптилки поднял на нас мокрые глаза над тряпкой и перекрестил в спину. Стон в углу тянулся, пока за нами не закрылась дверь.
Наверху все стояли и пытались отдышаться после норы. Кривого не было, ушел.
Двор-колодец утонул в темноте, а по стенам желтели окна, кое-где заткнутые тряпьем. Из одного неслась ругань, из другого — бабий плач.
«Вчерась, — дошло до меня вдруг. — Рождество. Мы у елки поросят да гусей делили, а он тут…»
Обратно шли тем же путем, только теперь первым был я. Снег скрипел под ногами на весь двор, мороз хватал за щеки, и ресницы слипались. Петька плелся между нами и спотыкался на каждой наледи.