В. Д.
Газетчик уже орал про покойников следующему. Я сложил «Листок» вчетверо и сунул за пазуху, к указу Ковригина.
Интерлюдия
В «Якоре» пахло, как всегда, жареной рыбой, мокрыми тулупами и дешевой водкой. Только тулупов нынче не было: грузчиков с матросами выставили, и длинные столы стояли пустые.
У дверей топтались двое городовых. Вышибалы стояли у стены смирно, руки по швам.
Нил Потапыч стоял за стойкой, в поддевке, и глядел в угол. Стол Спироса оттуда сдвинули, половицу под ним подняли и бросили рядом. В дыре ничего не нашлось.
Перед стойкой сидел чиновник из сыскной, молодой, с башлыком на плечах, и держал на колене книжку.
— Итак, любезный. Кто спрашивал Ксенаки последнее время?
— Знать не знаю, ваше благородие. — Нил Потапыч взял стакан и протер. — Сидел человек, чай пил. Мало ли кто к нему ходил.
Чиновник голоса не повысил.
— Заведение я опечатаю нынче же. Патент отнять недолго, а вас в часть, покуда память не вернется.
Нил Потапыч вздохнул.
«Спиросу теперь все едино, — прикинул он. — А мне тут торговать».
— Да разные люди, — сказал он. — Последним был поляк, чаю спросил и два стакана выпил. Нервный был, вот и запомнил.
— Чего хотел?
— Спироса ждал. С полудня до второго часу. Потом спрашивал, где тот живет.
— И вы сказали?
— Сказал, — кивнул трактирщик, а про красненькую упоминать не стал.
— Каков из себя?
— Одет чисто, пальто хорошее, при часах. По-нашему говорит гладко, а все слыхать, что пан.
Карандаш прошелся по книжке. Чиновник встал, накинул башлык и двинулся к дверям.
— Эти двое побудут до вечера, — бросил он через плечо.
Дверь за ним хлопнула. Городовые сели на лавку у входа.
Нил Потапыч поглядел на дыру в полу и поманил полового.
— Черным ходом ступай. На канаву, под Кокушкин мост. Скажешь: «Якорь» трясли, про Грека спрашивали.
— Кому сказать-с?
— Там знают кому.
Половой снял фартук и ушел через кухню.
* * *
Ваньку я взял у Гостиного.
— На Разъезжую, к аптеке.
Невский гулял четвертый день: сани шли в три ряда, с бубенцами, и ванька мой то и дело придерживал лошадь. На Владимирском стало просторней.
По обе руки тянулись вывески, и только одна витрина, в два окна, стояла пустая, с бумажкой на стекле: «Сдается».
У аптеки я слез и дал гривенник. Прошел немного по Разъезжей и свернул к знакомому спуску в полуподвал.
Ступени были все те же, выбитые. Я сошел по ним и постучал костяшкой. Сперва за дверью было тихо. Потом скрежетнул засов, и створка приоткрылась на ладонь, на длину цепочки, осторожно выглянула Мари и покосилась на меня, а после за мою спину.
— Один я, Мари, — хмыкнул я.