Я не смог сдержать широкой, довольной ухмылки и устроился на боковом крыльце, откуда открывался вид на обоих. Мне не нужно было их дразнить или что-то говорить. Просто сидеть и смотреть, как они, покрасневшие и злые, ворочают навоз и колют дрова, было высшим наслаждением, слаще любой мести.

Тем более что я понимал, это ненадолго. Тетя Катя отыграется на них сегодня, а завтра все вернется на круги своя. Но даже этот миг, это зрелище было бесценно.

Федя замер посреди замаха и медленно повернулся ко мне. Его лицо было искажено чистой, неподдельной ненавистью.

Взвалив топор на плечо, он прошел через весь двор, не сводя с меня глаз, и остановился в паре шагов, тяжело дыша.

— Весело, чучело? — его голос был низким, хриплым от сдерживаемой злости. — Ублюдок паршивый. Сидишь, как барин, и глазеешь? Свалил отсюда, живо! — прошипел Федя, сжимая рукоять топора так, что его костяшки побелели. — А то я тебя через недельку, как мамка забудет про вчера, так поломаю, что ты сам в лес побежишь и на том дереве повиснешь, лишь бы я тебя не нашел.

Он ждал, что я дрогну, отпрыгну, побегу. Но что-то изменилось внутри меня за эту ночь.

Его лицо, перекошенное злобой, топор, детские угрозы — всё это вдруг стало казаться чем-то несерьезным.

Вспомнились мутные глаза волка, полные настоящей, животной жажды убить, а не просто унизить. Холодящее душу безразличие Звездного, для которого, я был уверен, вся наша деревня со всеми ее Федями и сотниками — не более чем муравейник.

А я ведь стоял на краю воронки, оставленной его падением, и ставил ему свои условия. Я душил насмерть тварь размером с телегу, чувствуя, как подо мной бьется настоящая, дикая жизнь.

А теперь этот мальчишка с топором мне чем-то грозился?

К тому же где-то там, в темноте пещеры, ждал ключ к силе, перед которой Федины потуги к Сбору — детская забава, пустое бахвальство. Месяц, два — и он уже не сможет меня тронуть, даже если очень захочет.

Мысли об этом наполнили меня странным, ледяным спокойствием. Я посмотрел ему прямо в глаза, не моргнув, и сказал ровным, почти скучающим тоном, каким он сам раньше отмахивался от меня.

— Если не собираешься ударить меня этим топором прямо сейчас, то возвращайся к дровам. А то до вечера не управишься, и тетя Катя добавит тебе работы на завтра.

Его лицо обмякло от изумления, рот слегка приоткрылся, словно с ним заговорил придорожный камень.

Сбоку я краем глаза увидел, как Фая замерла с вырванным сорняком в руке и уставилась на нас с откровенным, ничем не прикрытым недоумением.

Федя искал, что сказать, что сделать, но его ярость, всегда находившая во мне отклик в виде страха или покорности, теперь наткнулась на непробиваемую стену моего равнодушия.