До полного, устойчивого завершения оставался один последний, самый сложный изгиб, требующий немыслимого одновременного напряжения широчайших мышц спины, косых мышц живота и внутренней поверхности бедер.

Я уже физически ощущал, как мышцы понемногу подбираются к нужному положению, как сухожилия натягиваются, готовые зафиксировать эту новую конфигурацию, как вдруг краем глаза заметил, что серый, жидкий предрассветный свет уже пробивается сквозь щели у входа в пещеру.

Время вышло. С яростью, от которой сжались кулаки, отшвырнул обглоданную дочиста кость.

Отрезать новый кусок, разжевать его — на большее уже не было ни минуты. На улице вот-вот должно было окончательно посветлеть, а с первыми лучами солнца деревня просыпалась.

Я выскочил из укрытия и побежал. Бежал через спящий лес, спотыкаясь о корни, потом через поле, где высокая, мокрая от росы трава хлестала по ногам. Дом был темным и тихим.

Едва переводя дух, проскользнул через кухню в свою комнатушку и замер, прислушиваясь к стуку собственного сердца. Никто не проснулся. Но не успел я перевести дух, как минут через десять снаружи послышались первые утренние звуки. Скрип половицы, шаги тети Кати по коридору, звон ведра у колодца.

Пришлось сразу, сделав глубокий вдох и постаравшись выглядеть сонным, выйти в коридор, сделав вид, что только что встал с постели.

До обеда я механически, почти как машина, выполнял работу в огороде — пропалывал, поливал, рыхлил. Мысли крутились вокруг той последней, самой коварной фазы седьмой позы. Я мысленно проигрывал движение, чувствуя, где именно тело еще сопротивляется.

Наконец тетя Катя позвала к столу. Мы сели — я, тетя Катя, дядя Сева, молчаливый и вечно усталый, Федя, который с утра смотрел на меня с тупой усмешкой, и Фая, погруженная в свои мысли. Только я поднес ложку с похлебкой ко рту, как снаружи раздался громкий, настойчивый стук в дверь.

Тетя Катя нахмурилась, бросила на всех недовольный взгляд.

— Кого еще черти несут в обеденный час? — проворчала она, но пошла открывать.

В проеме, залитые полуденным светом, стояли староста Евгений Васильевич и его внук Ваня.

Староста был в своей обычной темной рубахе, лицо серьезное, даже озабоченное. Ваня стоял чуть сзади, опустив голову, его взгляд был устремлен в пол.

— Простите за беспокойство, Сева, Екатерина, что в обед отрываю, — начал староста, снимая шапку и прижимая ее к груди. Его голос звучал непривычно официально и тяжело. — Пришел, честно говоря, по неприятному, стыдному делу. Вчера вот на деревенской улице вышло недоразумение… Мой Ваня, — он кивнул на внука, — с вашим Сашкой, получается, подрались.