Никто не возразил, не задал вопросов. Люди Червина стали собираться у одной двери, ведущей в левое крыло, люди Ратникова — у другой, в правое. Разделение было естественным, без лишних слов.

При этом отдельная комната для меня явно не была технической необходимостью, это был очередной, как и верховая езда, показатель моего статуса, который Марк, очевидно по указанию Червина, выстраивал шаг за шагом.

Я кивнул, приняв это как данность, без благодарности или кичливости, забрал свою седельную сумку и небольшой сверток со спальником.

Комната оказалась крошечной, с узкой, жесткой кроватью, грубым табуретом и маленьким квадратным окошком, затянутым причудливым ледяным узором. Но в ней было тепло — от толстой печной стены, смежной с трактирной кухней, — и относительно тихо.

После ужина не засиживались, пить или играть никто не остался. Все разошлись по комнатам, так как понимали: завтра подъем затемно, и впереди еще три дня тяжелого, быстрого пути до Морозовска.

Я поставил сумку у кровати, пристроил рядом колун, и прислушался к звукам снаружи. Скоро они стихли, сменившись редкими шагами по коридору.

Остался только скрип половиц под чьими-то неторопливыми шагами, да завывание порывистого зимнего ветра за окнами. Я погасил свечу на табурете, повалился на жесткую кровать не раздеваясь, скинув лишь тулуп и сапоги, и уставился в темноту потолка.

Сон не шел. Тело было уставшим от долгого дня в седле, но ум оставался в напряжении. Новая обстановка, новые, незнакомые люди вокруг, подсознательное ощущение, что за каждым углом, в каждой тени может таиться опасность — все это не давало расслабиться, отпустить контроль.

Лежать в темноте без дела стало невыносимо, энергия требовала выхода. Я встал, натянул обратно сапоги на еще не остывшие ноги, накинул тулуп. Колун в своем чехле из плотной темной кожи стоял в углу, прислоненный к бревенчатой стене. Я взял его и вышел на улицу, стараясь не стучать дверьми.

За трактиром, сбоку от длинной конюшни был небольшой, утоптанный до льда пятачок, освещенный тусклым, размытым светом из одного заледеневшего окна кухни. Идеально.

Воздух был таким холодным и сухим, что покусывал нос при каждом вдохе, но это только помогало сконцентрироваться, отсечь все лишнее. Я снял чехол с колуна. Шесть килограммов кованой стали и старого дуба легли в ладонь уверенной тяжестью.

Техник боя с таким оружием я не знал. Никто никогда не учил. Было очевидно, что тут не может быть каких-то хитрых фехтовальных приемов, изящных выпадов или сложных блоков. А еще была память тела: сотни боев против той костяной куклы Звездного.