Лошадей заседлали и вывели, всадники вскочили в седла, пешие закинули рюкзаки на плечи.

Этот день был другим. Дорога шла по более открытой, холмистой местности, ветер, хоть и слабый, дул в лицо, сметая с дороги снежную пыль и бросая ее в глаза.

Однако мы шли даже быстрее, чем накануне, почти не сбавляя темпа даже на подъемах. Редкие, краткие привалы — только чтобы напоить лошадей водой и напиться самим. И одна-единственная долгая остановка на обед.

Разговоров по-прежнему было минимум. Люди берегли силы и дыхание для движения. К полудню мы миновали очередной замерзший, запорошенный снегом ручей и повернули на более узкую, но все еще наезженную санями дорогу, ведущую в сторону сплошной полосы высокого темного леса на горизонте.

К вечеру, когда силы уже начали кончаться даже у крепких бойцов, шаг замедлился, а лошади шли, опустив головы и тяжело сопя, за последним поворотом показался огонь.

«Лесной Приют» оказался не просто постоялым двором, а целым укрепленным хутором на опушке темного, угрюмого елового бора. Его окружал частокол из заостренных, черных от смолы бревен высотой в три человеческих роста, по углам стояли смотровые вышки с тлеющими в железных корзинах жаровнями, от которых валил густой дым.

Охраны здесь было видно куда больше, чем в пристенном постоялом дворе Таранска — человек двадцать. Правда, из них далеко не все были на Венах, а среди таких не было никого выше средней стадии. Однако цена за ночлег, как я позже услышал от Григория, здесь еще выше, чем в «Придорожной». Безопасность так близко к лесу, где ночью могли рыскать Звери, стоила очень дорого.

Внутри частокола было довольно тесно и шумно: несколько длинных, низких бревенчатых бараков, большая конюшня, дымящая кузница в углу. Отдельных комнат, как в Таранске, не оказалось.

Марк снял для нашего отряда один из свободных бараков — просто большое, благо хорошо протопленное помещение с двумя рядами двухъярусных нар, грубой печкой-буржуйкой в центре и парой неструганых столов у стен. Окон не было, чтобы не выпускать тепло.

После ужина — густой пшенной каши с жесткими кусками солонины — все быстро, без лишних слов стали готовиться ко сну. Завтра снова ранний подъем и, если верить словам Марка, самый сложный, извилистый участок, благо уже не такой длинный: «всего» около семидесяти километров.

Но я, снова чувствуя под кожей то самое внутреннее напряжение, уже знал, что сразу не усну. Когда большинство легло, ворочаясь на жестких нарах, а в бараке осталось лишь редкое потрескивание дров в печи, я тихо, как тень, встал, взял колун и вышел через скрипучую дверь во внутренний двор.