Я кивнул, стараясь не морщиться от запаха дешевого табака и перегара, и высвободил руку.

— Не за что. Защищали общее дело. Ваш двор — наша ночевка. Все по-честному.

Хозяин еще раз энергично кивнул и, что-то бормоча про «боевых ребят», пошел распоряжаться по поводу срочного ремонта, крича на своих людей. Мы остались с Марком вдвоем. Он не смотрел на меня. Смотрел в ту самую темноту леса, откуда пришли и куда ушли волки, его профиль был резок и неподвижен.

— Горячий, — произнес он тихо, так тихо, что слова едва долетели до меня сквозь гомон работающих людей и лязг инструментов. — Безбашенный. И до чертиков неразумный.

Я молчал, давая ему выговориться, зная, что это нужно и ему, и мне.

— Сперва вниз прыгаешь — один против целой стаи, будто ты не человек, а берсерк какой. Потом, в пылу, последнее оружие кидаешь, оставляешь себя беззащитным. Удачей одной слепой от смерти отделался. А если бы не повезло? Если бы один из тех, что остались в стороне, дорогу тебе перерезал, пока ты с двумя другими возился? Или если бы через тот пролом два Зверя полезло, а ты без оружия? — Он наконец повернул ко мне голову. Его глаза в отблесках огня казались узкими, холодными щелочками. — Ты — сын Червина. На тебя смотрят. Не только наши, но и его люди, — Марк едва заметно, только движением век, указал в сторону дальнего барака, где расположились люди Ратникова, не ставшие принимать участие в починке стены. — Если ты сгинешь в первой же глупой, ненужной стычке из-за бравады и удали, что я скажу главе? Что его надежда, его ставка, его наследник полез на рожон из-за волчьей стаи у какого-то придорожного притона? Что я позволил тебе это?

Он выдохнул, и в его долгом выдохе звучала усталость не от боя, а от груза ответственности, от необходимости думать на шаги вперед в этой сложной игре.

— Авторитет, настоящий, не завоюешь одной удалью. Его завоевывают умом. Расчетом. Умением держать себя в руках, когда другие теряют голову. А не бросаться в драку, как пьяный мастеровой, которому показалось, что его задели.

Я выслушал все. Каждое слово. Потом спросил так же тихо, чтобы наши голоса не унеслись дальше этого угла:

— А если бы я не прыгнул? Если бы стоял тут, на стене, и тыкал пикой, как все остальные, стараясь не выделяться? Смог бы я завоевать их расположение, настоящее уважение, веру в меня? Не в сына Червина. В меня самого. В Александра. Если бы я вел себя тише воды, ниже травы, слушался во всем старших и ничем не выделялся, кроме имени?

Марк нахмурился, его морщины вокруг глаз стали еще глубже.