И вот, после того как один из коренастых бойцов ударом в солнечное сплетение отправил своего соперника спотыкающейся кучей за канаты, на расчищенный настил поднялся новый человек.

Мужчина лет тридцати, не больше. Поджарый, с жилистыми длинными руками и внимательным взглядом серых глаз. Я привычно включил духовное зрение — через силу, несмотря на давящий хмель.

Его Вены горели внутри тела ровным, ярким, хорошо отлаженным светом — поздняя, развитая стадия, очень близкая к пику. Он не спеша обвел взглядом зал, как бы выбирая, и остановил его прямо на мне, стоявшем у каната.

— Александр! — крикнул он, и в его голосе не было открытого вызова или злобы. — Раз уж такой день выдался, и все так хотят на новую силу вблизи посмотреть, не откажешь в коротком спарринге? Чисто поздороваться, так сказать. Я, конечно, вряд ли потягаюсь с твоей вчерашней мощью, это факт. Но глянуть на твой стиль вблизи, без суеты, охота. Как на нового брата по цеху. Без обид, по-честному?

Тишина наступила не сразу, но нарастала быстро. Все, даже самые пьяные, поняли, на кого теперь направлен вызов и что он значит.

Хмель в голове зашумел вдруг тревожной нотой. Этот боец — его звали, кажется, Лев — не был из очевидных, ярких сторонников Ратникова, но точно я не знал.

Поздняя, стабильная стадия Вен. Даже во хмелю я был уверен в победе, просто не хотел выглядеть неуклюжим, медлительным пьяницей, который полагается только на грубую силу. Но отступать было нельзя.

Отставил чарку и сделал шаг вперед, к канатам.

— Давай, — сказал, и мой голос прозвучал хрипло, сдавленно, но, как мне показалось, достаточно твердо, — поздороваемся. По-братски.

Я сделал еще шаг, собираясь уже перелезть через канат, но сильная, цепкая рука вдруг схватила меня за запястье и резко оттянула назад. Червин.

Он притянул меня к себе, его губы почти коснулись уха, и он прошептал тихо, отрывисто, но так, что каждое слово, словно гвоздь, врезалось сквозь алкогольный туман прямо в сознание:

— Смотри в оба. Тут что-то не так. Не лезь в лоб, как вчера. Играй, выматывай. И помни: тут все, до единого, смотрят. Каждый твой чих.

Руку тут же отпустил, и его пальцы оставили на запястье легкие, белые от давления полосы. Он понимал, что остановить меня уже не может, но попытался дать последнее, самое важное предостережение.

Я кивнул. Потом развернулся, оттолкнулся от столба и пошел к месту, где канат был чуть-чуть ниже.

Взобрался на скрипящий настил, чувствуя, как дерево прогибается под моим весом, выровнялся и повернулся лицом к поджарому, уже ждущему меня Льву.