Он уже занял низкую, собранную стойку, когда готов как к атаке, так и к защите. На его лице не было ни улыбки, ни усмешки, только сосредоточенное, холодное внимание. Публика вокруг замерла в напряженном ожидании. Даже гул стих, остался только треск факелов и мое собственное, чуть учащенное дыхание.

Сигнал к началу прозвучал. Не формальный свист или удар в колокол, а просто один из бойцов у края ринга, уже захмелевший, громко рявкнул: «Давай, чего уставились!»

Мой противник рванулся вперед сразу, без раскачки, без пробных выпадов. Его движения были быстрыми, отточенными: серия коротких, хлестких прямых и боковых ударов, усиленных ровными, мощными потоками Духа, текущими по его Венам.

Кулаки свистели в воздухе, целясь в голову, в корпус, по ребрам. Стандартная агрессивная тактика натиска, чтобы заставить противника отступать, зажать его в углу, лишить пространства для маневра.

Я отступил на шаг, позволив первому прямому удару пройти в сантиметре от моего носа, почувствовав ветерок от него. Второй удар, боковой в живот, отвел в сторону предплечьем.

Удар был твердым, ощутимым. Но для моего тела, уже начавшего переплавляться на уровне Плоти Духа, он не представлял угрозы.

Я продолжил отступать, уворачиваясь скользящими движениями корпуса и перенаправляя последующие удары предплечьями и ладонями. Мозг, несмотря на давящий винный туман, работал четко, пусть и с задержкой.

Противник был силен, техничен, дисциплинирован. Но не настолько силен или быстр, чтобы представлять для меня угрозу. Однако меня напрягало мелькающее глубоко в его серых глазах странное волнение. Почти тревога, которая была необъяснима для опытного, закаленного бойца, вышедшего на якобы «дружеский» спарринг.

Я помнил горячий шепот Червина у самого уха. «Смотри в оба». Я смотрел. Вглядывался. И сознательно не атаковал, не переходил в контратаку.

Это быстро стало заметно и зрителям, и самому противнику. Я лишь парировал, уклонялся, иногда намеренно подставлял под удар хорошо защищенное предплечье или плечо, чтобы проверить реальную силу его ударов.

Но сам ни разу не нанес ответного удара, даже обманного. Зрители, сначала ревущие и подбадривающие, начали терять интерес, разочаровываться. Азарт спадал.

— Да чего он ждет-то, мать его! — раздался чей-то хриплый недовольный голос с трибун. — Кончай миндальничать, Огонек! Дай ему в бубен, чтоб помнил!

— Да он его завалить может за удар! Видишь, тот его даже не беспокоит, удары глотает как кашу!

— Скукотища! Давай уже, заканчивай эту комедию! Не для того спускались!

Гул недовольства, пьяного раздражения нарастал, как ропот перед бурей. Мой противник, услышав эти выкрики, занервничал еще сильнее. Его точные удары стали чуть менее выверенными, более размашистыми, в них появилась суета.