Воздух здесь стоял плотный, густой: терпко пахло лошадиным потом, свежим навозом, сеном, дымом и дегтем. Под ногами хрустел снег, перемешанный с опилками и конским навозом.

Я нашел дежурного — угрюмого, красноносого мужика в стеганой ватной куртке и огромных рукавицах, ковырявшего вилами старую, слежавшуюся подстилку у ворот. Показал бирку.

— А, Алый, — пробурчал мужик, бросив на пластинку беглый взгляд. Его глаза, маленькие и хитрые, оценивающе скользнули по мне. — Сейчас. Жди тут.

Он воткнул вилы в снег, ушел в ближайший сарай, что-то прокричал оттуда. Через несколько минут из самого дальнего конца конюшни вывели коня.

Червин не соврал. Конь был действительно прекрасен, в нем чувствовалась порода и мощь. Гнедой масти, с темной, почти вишневой гривой и таким же хвостом, на лбу — аккуратная белая звезда.

Высокий в холке, с мощной округлой грудью и сильными ногами. Шерсть лоснилась, блестела — видно было, что за ним ухаживают, но в его темных умных глазах горел явный, нерастраченный огонь не то скуки, не то вызова.

Он нервно перебирал копытами по утоптанному снегу, фыркал, выбрасывая в холодный воздух густые белые клубы пара, мотал головой. Дежурный держал его крепко, двумя руками под уздцы, но по напряжению в руках и спине было видно — конь на взводе, и держать его нелегко.

— Гуляют с ним ежедневно, по часу, — сказал работник, словно оправдываясь за норовистость животного. — Но характер… Сам Червин только и мог с ним справиться по-настоящему. После того как… ну, вы понимаете, руку потерял, конь затосковал, заупрямился. Скучает без настоящего дела и хозяина.

Алый мотал головой сильнее, пытаясь вырвать уздечку из рук конюха. Его взгляд скользнул по мне — полный недоверия к незнакомцу.

Я подошел медленно, не прямо, а немного сбоку, протянул руку, чтобы дать обнюхать тыльную сторону ладони. Конь резко, со свистом дернул головой в сторону и попытался укусить меня за предплечье. Я отдернул руку быстрее, чем он успел сомкнуть челюсти.

Алый тут же, не дав опомниться, попытался ударить передним копытом — короткий, резкий, как пружина, выпад прямо в голень. Я отпрыгнул назад, и снег захрустел и взметнулся из-под сапог.

Два дня. У меня было два дня, чтобы научиться хоть как-то держаться в седле и управлять этой массой мышц, ярости и инстинктов. На уговоры, на лакомства, на медленное установление доверия времени не было.

Что же. Если сбросит — не убьет. Если лягнет, кости, укрепленные Кровью и Плотью Духа, выдержат. Больно будет, но куда больнее проиграть чертовому коню.

— Держи крепче, не отпускай, — сказал я дежурному ровным голосом.