День тянулся, наполненный монотонным стуком копыт по утоптанному снегу и моим собственным учащенным дыханием, вырывавшимся белыми клубами. Алый после первого, яростного приступа сопротивления не сдался окончательно. Просто сменил тактику.

Теперь он проверял меня на каждом вираже, на каждой, даже самой плавной остановке. Пытался незаметно прижать мое колено к грубому бревенчатому забору, окружавшему плац. Резко, без предупреждения сбрасывал темп с галопа на шаг, чтобы по инерции я клюнул вперед и потерял равновесие.

Если я слишком сильно, по его мнению, сжимал ему бока, он отвечал коротким, предупреждающим брыком задних ног. Но с каждым часом его сопротивление становилось все менее истеричным и более расчетливым.

Он словно понимал, что сбросить этого цепкого человека со своей спины простой силой не удастся, и искал все более и более неожиданные моменты, чтобы подловить меня и все-таки заставить упасть.

А я учился. Учился чувствовать ритм его бега, предугадывать толчки и рывки по мельчайшему напряжению мышц. Мои собственные мускулы, приспособленные к совершенно другим движениям и позам, теперь горели от крайне непривычной нагрузки.

Внутренняя сторона бедер онемела от трения о жесткую кожу седла, спина ныла тупой болью от постоянного, неослабевающего напряжения для удержания вертикального положения. Я устал.

Но эта усталость была едва заметна на фоне того огромного запаса прочности и выносливости, который давала Плоть Духа. Я еще мог держаться. И наверняка смогу держаться в дороге, когда Алому придется просто идти вперед, а не гарцевать по двору как вздумается.

И этого пока было достаточно. Мне не нужно становиться наездником. Мне нужно не упасть и не задержать отряд.

К вечеру, когда небо на западе начало заливаться густым багровым светом, я уже мог более-менее уверенно заставить Алого двигаться ровным шагом, переходить на тряскую рысь и даже выдерживать относительно ровный, не слишком быстрый галоп.

Повороты давались тяжелее: я слишком резко тянул повод, сбивая коня с ритма. Резкие остановки получались и того хуже — больше похожими на сползание и упирание в его шею и луку седла, чем на настоящее осаживание.

О чем-либо еще, кроме грубого удержания и направления, я не имел ни малейшего понятия, но точно мог ехать. Не упасть с первого же броска Алого. Не кувыркнуться на кочке. В этом была практически железная уверенность.

Я думал позаниматься еще час и потом заканчивать, а то и сам конь, несмотря на то, что я его особо не нагружал, уже выглядел измотанным, когда со стороны ворот ко мне подбежал запыхавшийся Пудов. Он был без шапки, волосы взъерошены, на лице — смесь беспокойства и деловой торопливости.