— Ты… — начал он хрипло.

— Если не можешь пустить, то передай как-нибудь моим, что я тут, — сказал я ровно, не повышая голоса.

В его голове почти видимо провернулись шестеренки, соединяя точки. Он явно узнал меня. И хотя было очевидно, что прямо сейчас я никак не смогу ему заплатить, просто проигнорировать сына Червина для него было нежелательным.

— Иди, — махнул он рукой, другой показывая второму стражнику, что все в порядке. — Быстро. И чтобы я тебя больше так не видел. Понял?

Я кивнул и под оклики пары человек из очереди шагнул в проем ворот. Улицы города на рассвете были пустынны, с самым минимумом народа, что было мне на руку. Сразу нырнув в переулки, кружным путем добрался до «Косолапого Мишки».

Трактир стоял темный, с плотно закрытыми ставнями. Но дверь в него, как я знал, на ночь не запиралась — на случай, если свои придут с делом. Я толкнул ее плечом, и она со скрипом подалась, впуская меня внутрь.

В главном зале царил полумрак и тишина. Воздух густо пах вчерашним пивом, дешевым табаком и остывшим тушеным мясом. За центральным столом, спиной к очагу, в котором тлели последние угли, сидел один человек. Червин.

Перед ним стояла почти полная кружка темного пива, но он не пил. Сидел сгорбившись, уставившись в потертую деревянную столешницу. Скрип половицы под моей ногой заставил его резко поднять голову.

Он увидел меня.

Реакция была мгновенной. Червин буквально подскочил на месте. Стул с грохотом упал, ударившись о пол. Его глаза, обычно узкие, прищуренные, словно постоянно оценивающие угрозу, расширились до предела, отражая тусклый свет и мою фигуру в дверном проеме.

В них промелькнуло нечто, чего я раньше никогда не видел на этом лице: неконтролируемая растерянность, за которой на мгновение блеснула острая, почти болезненная искра облегчения, быстро задавленная привычным контролем.

— Саша? — Его голос прозвучал хрипло, сдавленно.

Я закрыл дверь, притворив ее плотно, и сделал несколько шагов в зал. Поставил секиру у стены с глухим стуком, опустил куртку с водорослями на пол возле ног.

— Жив, — сказал просто.

Мой голос звучал сипло от усталости и пересохшего горла.

Он продолжал смотреть на меня, будто видел призрака. Потом его взгляд скользнул по моей окровавленной, грязной рубахе, задержался на лице, на свежих царапинах, на слипшихся волосах. Каменная маска вернулась на привычное место, но глубокая трещина в ней — тревога — была видна в напряжении скул и морщинах на лбу.

— Тебя… Ренат… все говорили, он тебя… — Червин не договорил, резко махнул рукой, отсекая ненужные слова, будто отгоняя назойливую муху. Он наклонился, поднял стул и грузно сел обратно, костяшками потер виски. — Ладно. Садись.