Его лицо побелело, как бумага, изо рта пошла алая, пузырящаяся пена. Он был жив и, на самом деле, несмотря на кажущуюся серьезность травмы от попадания тяжеленной секирой в тело, смерть ему вряд ли грозила. Но его грудь судорожно ходила, дыхание было хриплым, прерывистым. С такой травмой не то что драться — стоять ровно было нельзя.

Тишину склада, густую и ошеломленную, разорвал визгливый, истеричный крик Лисицына:

— Вставай! Вставай, сука!

Алексей зашевелился. Его правая рука поползла по липкому от крови и пыли полу, пальцы цеплялись за щели, пытаясь найти опору. Он попытался приподняться на локте, но тело не слушалось, сдавленное болью и шоком.

Я подошел к нему, опустил секиру, воткнув ее лезвием в пол рядом. Наклонился, протянул руку — не для удара, а чтобы взять.

— Перестань дергаться, — сказал тихо, но так, чтобы мой голос был слышен в мертвой тишине зала. — Ты сделаешь хуже. Дыши ровно, если можешь.

Подхватил его под мышки, осторожно, стараясь не трясти, приподнял, чувствуя, как его мощное тело обмякло, стало еще тяжелее от боли и слабости. Он не сопротивлялся, только хрипел, и его глаза смотрели куда-то мимо меня.

Я повел его, почти неся, прочь от центра площадки, к нашему красно-черному флагу, к Червину. Голос мой звучал громко и ровно, когда заговорил снова, обращаясь уже ко всем собравшимся, к этому кругу каменных лиц.

— Здесь есть врач? Или хотя бы кто-то, кто может перевязать, пока он не истек кровью?

— Роза, займись им, — сказал Червин, не опуская взгляда с Лисицына. — Отведи к врачу. На наши. Чтобы ни у кого потом вопросов не было.

Роза кивнула, без лишних слов подошла, ловко перехватила у меня ослабевшего Алексея. Она поддерживала его крепко, но без грубости: одним движением перекинула его руку себе на шею, ее ладонь плотно легла на бок выше раны, прижимая.

Ее движения были отработанными, точными — видно, что имела дело с ранеными не раз. Алексей стонал сквозь стиснутые зубы, его лицо было землистого оттенка. Он пытался идти, спотыкаясь, но Роза несла основную тяжесть.

Лисицын смотрел на это, его челюсти двигались, будто он что-то пережевывал. Глаза были полны кипящей ненависти — и к нам, и к своему же бойцу, который подвел так публично и дорого.

Но он молчал. Сказать сейчас «не трогайте его» или «мы сами разберемся», значило бы признать слабость и мелочность. Так что он проглотил это, и было видно, как комок движется по его глотке.

С другой стороны, то, что я сразу, без попыток позлорадствовать или поиздеваться, попытался помочь Алексею, а Червин поддержал меня в этом, показывало нашу силу. Ведь мы могли себе позволить быть великодушными к поверженному.