Ночь тянулась медленно.

Я сидел на скамейке, Вирр лежал у ног. Пудов дремал рядом, сложив руки на животе и свесив голову на грудь. Ребята дежурили по очереди, вглядываясь в темноту по направлению входа на вокзал.

Небо, видное через высокие стрельчатые окна, начало светлеть. Сначала серое, потом розовое, потом золотое. Солнце поднималось медленно, заливая перрон теплым светом. Город просыпался: где-то заскрипели телеги, послышались голоса. Охранники, что следили за нами, ушли, сменились другими. Те посмотрели на нас, но ничего не сказали — видимо, их предупредили.

Около девяти начали появляться первые кандидаты.

Они шли с вещами, а кто-то и с родителями или сопровождающими — те, кто жил в городе или приехал заранее. Увидев нас на перроне, косились, шептались, показывали пальцами.

Пудов проснулся, потянулся, зевнул. Спросил, сколько времени. Я сказал, что скоро уже будет поезд.

К десяти перрон заполнился людьми. Отбытие было назначено только через два часа, но никто не хотел опоздать. Среди новых лиц наконец показалась Елена Громова.

Она появилась в окружении нескольких помощников, среди которых, однако, не было никого из сопровождавших нас на экзамене кураторов. Охранники вокзала тут же подскочили к ней, заговорили.

Указывали на меня, пересказывали ночные события. Елена слушала не перебивая. Потом отпустила их жестом и направилась ко мне.

Я поднялся со скамейки. Вирр встал рядом — не рычал, но смотрел на нее внимательно, поставив уши торчком.

— Что случилось? — спросила она тихо.

В голосе чувствовалась жесткая, деловая собранность.

Я рассказал все. Про убийцу, которого сам убил, про то, как понял, что ждать нельзя, про ситуацию с вокзалом.

Она молчала. Смотрела на меня, потом перевела взгляд на перрон, где собирались кандидаты. Лицо оставалось непроницаемым.

— Ты все сделал правильно, — сказала она. Помолчала и добавила тише, почти шепотом, склонившись ближе: — Разве что, кроме выбитых дверей. По секрету: Катерина уже в поезде. Часов пять как.

Кивнул, не спрашивая подробностей.

Около половины одиннадцатого к перрону подошел поезд.

Он двигался медленно, почти торжественно. Колеса лязгали, высекая искры из рельсов, пар вырывался из-под днища, стелился по платформе. Огромный, двухэтажный, с явно бронированными бортами и узкими бойницами-окнами.

На боках вагонов — герб Империи, двуглавый орел с мечом и скипетром, выкрашенный золотой краской. Локомотив пыхал жаром и Духом — я чувствовал это даже без духовного зрения по тяжелому, давящему теплу, которое разливалось по перрону.

Люди замерли. Кто-то приоткрыл рот, кто-то толкнул соседа локтем, указывая на поезд.