Я выбрал.

— Слушай сюда, Железный, — сказал я. Голос прозвучал даже как-то буднично, словно мы обсуждали погоду. — Твое покровительство можешь засунуть себе в задницу. Вместе со своим родом, связями и ресурсами. А если ты еще раз сунет свой нос туда, куда не просят, я вырву его и скормлю своему волку.

За столом повисла тишина. Не та, что бывает, когда все молчат. Та, когда воздух становится плотным, а каждый звук — оглушающим.

Я чувствовал, как взгляды со всего зала впиваются в меня. Люди за соседними столами оборачивались, замирали с ложками на полпути ко рту. Кто-то даже привстал, чтобы лучше видеть. Девушка через два стола от нас замерла с куском хлеба, так и не донеся его до рта. Парень у окна, который что-то оживленно рассказывал соседу, оборвал фразу на полуслове.

Юрий побледнел — краска отхлынула от его лица, оставляя кожу серой, почти прозрачной. Потом он покраснел. Багровые пятна выступили на скулах, на шее вздулись вены.

Губы сжались в тонкую линию. Пальцы, лежавшие на столе, впились в скатерть, побелели на костяшках. Он сделал резкое движение, будто собирался встать, схватить меня за горло, ударить. Я видел, как его плечи напряглись, как сжались кулаки. Его люди замерли, ожидая команды.

Но и он замер.

Здесь академия. Свидетели. Здесь нельзя.

Он встал. Медленно, аккуратно, будто каждое движение давалось ему с трудом. Не сказал ни слова. Не посмотрел на меня. Просто развернулся и пошел к выходу.

Его свита двинулась следом, толкаясь. Один из них, тот, что сидел справа от Юрия, бросил на меня быстрый взгляд — смесь злости и страха. Парень с короткой стрижкой прошел мимо, стиснув зубы так, что желваки заходили под кожей. Я смотрел им вслед, пока двери не закрылись. Тяжелые створки сошлись с глухим стуком, отсекая шум.

В зале было тихо. Я взял ложку, зачерпнул кашу. Она успела остыть, но я все равно ел не торопясь. Руки не дрожали. Внутри не было страха или злости. Только холодное, спокойное удовлетворение. Я сделал выбор. Теперь нужно быть готовым к последствиям.

Кто-то за соседним столом тихо заговорил, но в тишине слова прозвучали отчетливо: «Он с ума сошел». Ему ответили шепотом, и я не разобрал. Потом зашевелились все: двигались стулья, звенели ложки, журчала вода из графинов. Но голоса были приглушенными, будто никто не хотел, чтобы его услышали.

Я доел, допил компот, вытер рот салфеткой. Поднялся, сдал посуду и вышел в коридор. На меня смотрели. Я чувствовал взгляды, но не оборачивался.

* * *

Три дня прошли в полной тишине.

Юрия я видел в коридорах дважды. Первый раз — утром второго дня, когда я возвращался из столовой.