Он шел навстречу с двумя из своей свиты, и я успел заметить, как у него на секунду дернулась челюсть. Но шага не замедлил, головы не повернул. Прошел мимо, глядя перед собой так, будто коридор был пустой.

Второй раз — следующим вечером у лестницы. Тот же прием: прямая спина, глаза в стену. Его спутники тоже молчали, только один коротко мазнул по мне взглядом.

Остальные обходили меня еще аккуратнее. Один парень, с которым мы пересеклись у умывальника, увидел меня в отражении, вытер руки и ушел, не закрыв за собой крана.

Девушка из моего класса, обсуждавшая что-то с подругой у окна, оборвала фразу на полуслове, когда я проходил мимо, и потом долго смотрела в пол. Ни «здравствуй», ни кивка.

И так далее.

Меня это устраивало. Я приехал сюда не дружить. По крайней мере, не с этой публикой и не в первую же неделю.

Я занимался.

Тренировочный зал в моих апартаментах оказался настоящей находкой. Манекены держали удар, пол пружинил, зеркало честно показывало, когда стойка ломалась.

По утрам я гонял позы из четвертой главы — четыре часа, без пауз, до соленого вкуса на губах. Днем — книги. «Основы магической теории», «История Империи для первого курса», «Магическое право — вводный том». Шли тяжело с непривычки, половина терминов была незнакома, но я упирался и читал. Вечером — Вирр.

Лесопарк академии оказался даже лучше обещанного. Метров через двести от входа начинался сосняк — настоящий, с буреломом по склонам оврагов и замшелыми валунами, с запахом хвои и прелой земли.

Лесники нас уже знали. Пару раз встречались на тропах — кивали мне коротко. Один, седой, с длинным ножом на бедре, глянул на бегущего по тропе волка и хмыкнул:

— Видного ты Зверя привез, парень.

Я кивнул. Говорить ничего не стал.

В лесу становилось спокойнее. Вирр носился между деревьями, поднимал белок, возвращался с мордой, перемазанной в смоле, терся головой о мою ногу так, что я едва не падал. Я трепал его за ушами, и он жмурился. По крайней мере, один из нас был дома.

Однако натянутое чувство внутри не отпускало. Как тетива: кто-то натянул и забыл отпустить. Можно было сесть за книгу, гонять позы, трепать Вирра за ухом, а оно все равно где-то под ребрами саднило, и ты знал: в любой момент щелкнет.

Юрий молчал. Его родня молчала. А тишина у таких людей значит одно: собирают силы.

Готовятся — пусть готовятся. Я к этому привык еще в Мильске.

Будильник прозвенел в шесть. Вирр поднял голову с лежанки, посмотрел на меня одним глазом, снова уронил морду на лапы. Ему было не вставать.

Я встал. Умылся ледяной водой до скрипа кожи. Прошел в гардеробную.