— Ты… — начал Виктор и осекся.

Я не ждал. Быстрым шагом дошел до палатки кураторов, откинул полог и зашел внутрь.

Внутри было тесно. Вдоль стен — ящики. На столе — весы с двумя чашами, лупа на толстой ручке, несколько склянок с мутной жидкостью, заткнутых пробками. Пахло кровью и формалином.

За столом сидел мужчина в синей форме, с закатанными до локтей рукавами, на предплечьях и пальцах — въевшиеся темные пятна. Глаза усталые, с красными прожилками, на скулах серая щетина.

Он поднял голову, когда я вошел. Взгляд скользнул по моему лицу, по мешку, задержался на крови, проступившей на ткани.

Я скинул мешок на свободный край стола. Завязки развязал, вывалил содержимое. Сердца выкатились на деревянную поверхность, оставляя влажные следы. Одно, самое крупное, глухо стукнулось о весы, сдвинуло их с места.

Куратор поднял бровь, но ничего не сказал. Потянулся к весам, поправил их, взял первое сердце — небольшое, темно-красное, с плотной коркой запекшейся крови.

Взвесил, прищурился, поднес к лампе, поворачивая так, чтобы свет падал под разными углами. Потом сверился с таблицей на листе плотной бумаги, исписанной мелким, убористым почерком.

Полог палатки откинулся снова. Виктор влетел внутрь — запыхавшийся, красный, с перекошенным лицом. На лбу выступила испарина, рубаха на вороте расстегнулась.

— Это и мои трофеи тоже! — Голос его сорвался на визг. — Мы вместе охотились! Он все себе забрал, а я тоже участвовал!

Он говорил быстро, захлебываясь, слова наезжали друг на друга. Руки его ходили ходуном, он то сжимал их в кулаки, то разжимал.

Куратор поднял голову. Посмотрел на него долгим, тяжелым взглядом. Потом перевел глаза на меня. Я молчал, только пожал плечами.

Куратор выдержал паузу. Снял с весов сердце, медленно положил на стол рядом с остальными. Повернул голову к Виктору, опираясь локтями о столешницу.

— Выйди, — сказал он ровно, без повышения голоса.

— Но я… — Виктор сделал шаг вперед, протянул руку к столу, к сердцам. Пальцы его дрожали.

— Выйди. — Куратор отложил сердце. — В следующий раз за попытку присвоения чужих трофеев с тебя спишут все баллы. На третий раз — дисквалификация. Ты понял меня?

Он говорил медленно, разделяя слова, и каждое звучало так, будто он отшивал таких вот нахлебников ежедневно десятками. После чего спокойно взял следующее сердце, взвесил, записал что-то в тетрадь.

Виктор открыл рот, хотел что-то сказать, но куратор уже взял лупу и принялся рассматривать поверхность сердца. Тишина в палатке стала плотной, давящей.

Виктор посмотрел на меня. В его глазах была злоба — чистая, горячая, без тени дружелюбия. Губы шевелились, будто он говорил что-то про себя.