Сам лекарь оказался пожилым, с быстрыми, умелыми руками. Он обработал раны от мечей и от клыков волка, наложил швы, потом взялся за руку.

— Сломана, но уже начала срастаться, — сказал он, ощупывая предплечье. Пальцы его двигались уверенно, без лишней осторожности. — И срастается невероятно быстро. Давно такого не видел.

Вопросов, впрочем, не задал. Только наложил гипс, дал настойку — темную, густую, пахнущую корой и медом.

— Пей. Боль утихнет.

Я выпил. Горечь обожгла горло, но боль в руке действительно стала глуше, отступила на задний план.

— Умыться где? — спросил, ставя пустую кружку на тумбочку.

— За палаткой. Бочка с водой, ковш. Белье чистое в ящике у стены. Переоденься в любом случае из этого кровавого тряпья. Если нужна будет помощь — кричи.

Закончив умываться и переодевшись, я сел на лавочке у лазарета, смотря и слушая, как лагерь постепенно затихает, отходя ко сну.

Вирра привели где-то через полчаса. Видимо, долго решали вопрос, оставить ли мне моего Зверя или нет, но в конце концов все-таки решили, что сбежать он мне не поможет, а доверить присмотр за ним кому-то другому будет слишком хлопотно.

— Кормить его чем? — спросил военный в возрасте, приведший волка.

— Сырым мясом. Любым, он не привередлив, — ответил я, гладя Вирра по голове.

Военный кивнул, ушел. Вернулся через десять минут со здоровенной миской, полной обрезков. Вирр съел все, не поднимая головы.

Уже ночью в лагерь доставили покалеченных. Я, давно вернувшийся в лазарет, услышал их задолго до того, как их принесли. Крики, ругань, чьи-то злые, срывающиеся голоса. Потом через двери затащили носилки, и Виктора с остальными начали укладывать на койки.

— Он напал без причины…

— Мы просто шли мимо…

— Трофеи наши забрал, все, что мы за неделю набили…

— Сломал ноги, сволочь…

— Мерзавец, его же дисквалифицируют?..

Кто-то требовал позвать Елену. Кто-то клялся, что добьется справедливости.

Я лежал на своей койке в углу, смотрел в потолок и молчал. Забавно было, когда кто-то из них понял, что я нахожусь в этом же помещении. Вопли «праведного гнева» тут же стихли, и даже проклятья в мой адрес с этого момента доносились очень изредка и почти шепотом.

Два дня я провел под «домашним арестом». Не выходил за пределы лазарета без надзора, но пользовался всем, что можно купить за баллы. С моим счетом даже самые дорогие услуги стоили копейки.

На второй день «купил» горячий душ. Вымылся, на этот раз основательно, тратя воду без меры, еще раз сменил белье. Потом организовал себе высококлассную, приготовленную поварами Громовых еду. Мясо, свежие овощи и хлеб, травяной чай. Все приносили прямо в лазарет, ставили на тумбочку передо мной, не задавая вопросов.