Лекарь осматривал меня дважды в день. Щупал руку, проверял швы, кивал.

— Кость срастается отлично. Хорошо идет.

Он снял гипс на второй день, заменил тугой повязкой. Сказал, что руку пока не нагружать, но двигать можно.

Вирра я навещал в загоне за лазаретом. Ему выделили место под навесом, огороженное высокими кольями. Кормили его вроде бы неплохо, но я все равно приносил мясо с кухни — заказывал отдельно.

В общем, несмотря на то, что технически я был подозреваемым, обращались со мной более чем сносно. Фактически я жил куда лучше, чем мои «жертвы», даже если не брать в расчет то, что им из-за сломанных ног было едва ли возможно куда-то ходить.

Но на третий день такая «лафа» кончилась. В лагере стало шумно.

Я услышал голоса у ворот еще до полудня. Много голосов. Вышел на порог лазарета — большая группа входила в лагерь. Впереди Юрий. За ним человек десять, может, больше. Шли прямо ко мне — быстро, не оглядываясь.

Параллельно из своей палатки вышла и направилась туда же Елена. Лицо угрюмое, брови сдвинуты, губы сжаты. За ней — двое ее помощников, кураторов экзамена.

Я вернулся на койку, лег, прикрыл глаза.

Шаги приблизились к лазарету.

Юрий влетел внутрь первым, за ним — трое из тех, с кем он вернулся. Видимо, самые преданные жополизы. Он окинул взглядом палату, нашел меня, шагнул к койке.

— Ты! — голос его звенел, перекрывая притихшие голоса покалеченных. — Злоупотребляешь силой, калечишь товарищей по экзамену, присваиваешь чужие трофеи! Тебя нужно дисквалифицировать! Отдать под суд!

Он говорил громко, с напором. Лицо выражало праведный гнев, но глаза оставались холодными, без следа искренности. Я видел — он не верил ни в одно свое слово. Просто делал то, что должен был.

Я лежал на койке, смотрел в потолок и молчал.

Юрий мерил шагами лазарет, продолжая меня поносить. Те, кого я покалечил, поддакивали, добавляли детали. Кто-то кричал, что я напал из засады. Кто-то — что я отобрал мешок с сердцами, который они несли в лагерь. Кто-то плакал, жаловался на боль.

— Он подошел без предупреждения! — голос Виктора, срывающийся на визг, перекрыл остальных. Он сидел на дальней койке, нога в лубках, лицо бледное, злое. — Ударил в спину! Я даже оружие поднять не успел!

— Врешь, — сказал я, не выдержав настолько наглого вранья.

— Что⁈

— Ты слышал, что.

Он открыл рот, хотел что-то сказать, но Юрий перебил, нависая надо мной, уперся руками в спинку койки.

— Ты ответишь за то, что сотворил!

Я смотрел в потолок, считал трещины в досках. Он хотел, чтобы я заговорил. Чтобы начал спорить, оправдываться, кричать. Тогда он смог бы использовать мои слова против меня, перекрутить, выставить виноватым.