— Как жаль. А я-то думал, ты хочешь кончить, Роуэн. Тебе же вчера так понравилось насаживаться на толстые пальцы Райкера. Он был готов снова сделать тебе приятно, — сказал Кейд, проводя пальцами вверх-вниз по внутренней стороне моего запястья, пуская мурашки по коже.

Рядом с ним Киллиан широко раздвинул ноги и заложил свои массивные руки за голову, словно устраиваясь поудобнее, чтобы посмотреть представление. Я прикусила губу, пытаясь решить, хочу ли я спорить с Кейдом дальше.

Кейд продолжил:

— Киллиан тоже может до тебя дотронуться, если будешь хорошей девочкой. Опустись на колени и проползи к Райкеру для нас. Покажи нам, как красиво ты смотришься на четвереньках.

Моя гордость орала мне послать их всех к чёрту. Заорать «идите на хуй» и сохранить остатки достоинства. Но моё тело? Моё тело предавало меня. Оно изнывало по их контролю и командам. Я хотела подчиниться. Не потому, что должна была, а потому что где-то глубоко внутри я жаждала этого.

Я говорила себе, что это стратегия. Что я играю в долгую, завоёвывая их доверие, чтобы они ослабили бдительность и дали мне брешь для побега. Ничто из этого не имеет значения. Я всё ещё контролирую ситуацию. Эту ложь я твердила себе, чтобы не дать своей гордости рухнуть.

Потому что правду было сложнее проглотить. Без подавителей инстинкты были слишком сильны. Под всей этой злостью, под всем этим стыдом таилось нечто иное. Жар, голод и порочный трепет, с которым я не хотела сталкиваться.

Ползать — это унизительно. И всё же какой-то извращённой частичке меня это нравилось. Может быть, ей это было даже нужно. Но я не могла позволить им это увидеть. Не хотела, чтобы они знали, как сильно на меня влияют. Или сколько контроля имеют надо мной.

Продолжая сверлить Кейда взглядом, полным ненависти — возможно, я всё ещё ненавидела его, — я медленно опустилась на колени. Унижение должно было жечь сильнее, чем желание, скручивающееся в моём животе. Но не жгло. Не до конца.

Я чувствовала на себе взгляды Кейда и Киллиана, пока ползла к Райкеру. Их взгляды были тяжёлыми и собственническими. Каждое движение на четвереньках заставляло меня чувствовать себя уязвимой. Моя гордость радовалась тому, что я не могла видеть их удовлетворение у себя за спиной. Однако впереди меня улыбка Райкера становилась всё шире по мере моего приближения; ямочки сверкнули на щеках, а глаза заблестели порочным восторгом. Он был доволен, что я подчинилась, доволен, что пришла к нему вот так. И хотя я ненавидела то, как он смотрел на меня — как на свою вещь, — ещё больше я ненавидела то, как что-то внутри меня откликалось на это.