— Я тоже так думаю, — покивал Уткину Нарыв. — И потом, все ж понимают — мы ничего плохого не хотели. Мы просто границу защищали. И себя от самодуров.

— И все ж… Мятеж… — все пыхтел Черепанов.

Казалось, у него в голове не укладывалось, что нас просто так, спокойно отпустили и уже завтра утром они снова будут нести службу на Шамабаде.

Слишком прямой был этот Черепанов. Прямой во всем. И в мыслях тоже. И потому странно ему было, что совершенно прямая логика а-ля «залет — наказание» в этот раз не сработала так, как он привык.

Пусть даже и применяли ее, эту логику, нынче именно к нему.

— А ты и правда не рад, товарищ старшина, — улыбнулся я ему. — Ну, можешь вернуться в камеру, если хочешь.

Парни сдержанно рассмеялись.

— Хочешь, на… — Нарыв протянул Черепанову камешек. — Разбей в-о-о-о-н то окошко. Глядишь, обратно посадят.

— Да иди ты в баню, Нарыв, — зло бросил ему прапорщик.

— Товарищ прапорщик, да вы чего? — рассмеялся Уткин и шмыгнул носом. — Скоро снова опять будет все по-старому. Снова пойдем в наряды. Как раньше. Будто бы ничего и не было такого…

— Как раньше уже не будет, — вздохнул Черепанов.

— Это еще почему? — удивился Уткин.

— Тарана-то перевели. Кто там щас исполняет обязанности-то? У кого в руках застава?

Уткин нахмурился и вдруг задумчиво погрустнел. Лицо Нарыва тоже покрыла тень. Черепанов успешно передал свое настроение остальным. Казалось, так он и хотел.

— И правда, — покивал я, но не грустно, а задумчиво. — Как раньше не будет. Но разве это плохо? Все меняется. Шамабад тоже. Только служба всегда ровно такая же, как и была.

Говоря эти слова, я поднял взгляд к небу. Темноватое, оно свидетельствовало о том, что сумерки набирают силу. Солнце село не так давно. Душный афганский вечер чувствовался тут, в Московском, почти точно так же, как и на границе.

Когда я снова глянул на парней, заметил, что все они как один уставились на меня. Взгляды их блестели немым вопросом. Причем одним и тем же.

— Саша, а ты чего задумал? — первым высказал вопрос Нарыв.

Я им улыбнулся.

— За речку меня переводят. В мангруппу.

Лица пограничников вытянулись.

— Чего? — пробасил Уткин. — В какую мангруппу⁈

— Это ты… Сам? — спросил Нарыв, когда я не ответил на вопрос Уткина.

— Да. Сам.

— Зачем?

— Так надо было.

Черепанов ничего не сказал. Только уставился себе под ноги и повесил голову. Плюнул.

— Уходишь с Шамабада, что ли? — только дошло до Уткина.

— Да, Вася. Ухожу.

— Тогда я с тобой! — Уткин аж поднялся с лавки, — ну-ка! Признавайся, в какую переводят⁈ Я тут же рапорт подам!

Я разулыбался.

— Не скажу, Вася.