— Конечно, — сказал я.

— Как отслужим, я обязательно к тебе в гости, в Красную приеду. Чего там ехать-то? Всего каких-то триста километров от Краснодара!

Говорил Уткин на первый взгляд задорно и весело. Да только его по-детски наивная притворность никого не могла обмануть. Низковатый его басок то и дело срывался на октаву выше, а глаза поблёскивали от сдерживаемых изо всех сил эмоций.

— Приедешь. И я тебя обязательно познакомлю с моим братом Пашкой, — с добротой в голосе, подыграл я ему.

Потом посмотрел на Нарыва. Старший сержант казался спокойным. Столь же спокойной казалась и грусть, что стояла в его глазах. Губы искривились в горькой улыбке.

— Жаль ты в инструктора не пошёл, — сказал он с тёплой грустинкой в голосе. — Из тебя бы хороший собачник вышел.

— Ты приглядывай за Булатом, — сказал я и хлопнул Нарыва по плечу.

— А чего за ним приглядывать? — спросил Нарыв. — Он сейчас спокойный стал. Повзрослел. Возмужал. Понял будто, что это нормально, когда одни люди уходят, а другие приходят. Особенно тут, в армии.

— А ты всё равно приглядывай, — повторил я. — Чтобы он своего нового вожатого не сильно гонял.

— Обязательно, — повременив немного, ответил Нарыв.

Когда разъярённый старший наряда пограничной почты не выдержал и посигналил нам, я обернулся. Вздохнул. Потом сказал парням:

— Ну всё, братцы. Бывайте. И берегите себя.

Поочерёдно я обнялся сначала с Нарывом, потом с Уткиным. Мы крепко, до хруста, сжимали друг другу спины. Гулко хлопали по плечам и лопаткам. Уткин даже слезу пустил. Отвернулся, смущённо утирая глаз.

— Ну что, товарищ старшина, — я протянул Черепанову пятерню. — Поехал я.

Черепанов осмотрел мою руку. Потом столь же критически заглянул мне в глаза. А потом подошёл и тоже заключил в крепкие братские объятья.

— Служи как надо, Селихов, — сказал он, когда мы расцепились. — И давай, не позорь славного имени заставы. Понял?

— Так точно, товарищ старшина, — ухмыльнулся я Черепанову по-доброму. — Есть не позорить имени заставы.

А потом произошло то, чего я не ожидал больше всего. Я не удивился, если бы сержантик из пограничной почты выскочит на меня с кулаками. Не удивился, если бы прямо сейчас по заставе объявили команду «в ружье». Не удивился даже если бы началось душманское вторжение.

Но такая искренняя и добрая улыбка, которую показал мне Черепанов, действительно смогла меня удивить. Слишком не типичен был этот жест добродушия от упрямого и немного угрюмого прапорщика. Слишком странной такая улыбка казалась на его, словно бы высеченном из камня, острокостном лице.