Бойцы по очереди, один за одним, стали спускаться в свое новое скромное жилище.

Я не торопился. Пусть афганская жара помалу и набирала обороты, но сидеть в землянке что-то совсем не хотелось.

Вообще в крепости царила атмосфера постоянной суеты. Казалось, каждый тут вечно что-то делал и решительно ничего не успевал. Потому и нами некому было заниматься, пока командир взвода не прибудет в Хазар-Калу.

— Селихов… — вдруг позвал меня Омаров, когда белобрысый, пригнув голову, исчез в дверном проеме.

Я обернулся.

Прапор смотрел на меня снизу вверх. Смотрел как-то странно несмело для такого грубоватого человека, каким он предстал перед нами в первые полчаса нашего знакомства.

— Я, товарищ прапорщик.

Набравшись смелости, прапор нахмурился.

— Ты мне вот что скажи. Был мятеж или нет? А?

Вопрос звучал с «наездом». Хотя лицо прапора говорило о некотором смущении, которое он испытывал в этот момент. Видимо, наш с Симиным диалог ввел старшину в замешательство.

Слухи о мятеже пошли далеко. Даже не спасло то обстоятельство, что произошедшее на Шамабаде старались любыми способами замолчать. И как бывает со всеми подобными новостями, новость о мятеже вызвала у погранцов смешанные чувства. Кто-то, услышав некоторые подробности, отнесся к нашему поступку с одобрением. Другие — с безразличием. Третьи, особенно офицеры — с явным неодобрением, граничащим с ненавистью.

Вот и сейчас Омаров решил спросить у меня прямо, как бы стараясь понять — а как же ему относиться к произошедшему? Солдат к неопределенности не привык.

Он всегда ее плохо переносит. Даже в таких мелочах.

— Был, — сказал я без всякого сомнения.

Омаров нахмурился еще сильнее. Напучил и без того крупные губы.

— А если бы, чего ж ты тогда тут, а не в тюрьме сидишь?

— А потому что, товарищ прапорщик, — сказал я холодным, но будничным тоном, — потому что был он за правду. За безопасность границы.

Омаров аж удивился. Оказалось, его округлое лицо способно хоть чуть-чуть, но вытянуться. Даже панама будто бы привстала у него на затылке.

— Это… Как?..

— А вот так, — пожал я плечами. — И раз уж я тут, у вас, значит, и начальство тоже думает, что был он за правду, а?

Прапорщик задумчиво сморщил лоб. Его взгляд остекленел, когда мозг старшины принялся натужно работать.

— Разрешите идти? — спросил я, когда пауза затянулась.

— А… да… — Омаров проморгался. — Разрешаю.

А потом прапорщик, казалось, в полной задумчивости побрел куда-то в сторону большой башни, к плацу.

Я вздохнул. Проводил его взглядом. Видно было, что мои слова дали старшине пищу для размышлений. Ведь даже такой человек, чей ум явно наполняли совершенно простые, солдатские мысли, понял, что наверняка все не так однозначно, как многие, например такие, как Симин, хотят представить.