Я слушал его и чувствовал, как от этой простой, грубой, ничем не подтверждённой солидарности в груди отпускает крепче, чем отпустило бы от любого приказа. Векшин защищал меня бумагой, Макаров расчётом; Рощин не защищал ничем, он просто пришёл и сел на койку, и в этом было то, чего не давали ни бумага, ни расчёт.

— А тебе не страшно, — спросил я, — со мной за одним столом сидеть? Я ведь теперь меченый. Привяжут и тебе: дружил с тем, кто слишком много знал.

— Пускай привязывают, — сказал он легко. — Мне-то что выяснять? Я в твою арифметику отродясь не лез и лезть не буду. Откуда ты что знаешь — это твоё дело, хоть с того света тебе шепчут. Ты мне друг, а не подследственный. А друг попал в беду — значит, друг приносит бутылку и сидит. Других статей я по этой части не знаю. — Он подумал и прибавил уже без всякого смеха: — Понадоблюсь свидетелем — скажешь. Я под чем хочешь подпишусь, что ты человек верный. Хоть под присягой.

Этого предложения я принять не мог, подпись Рощина под моим делом утопила бы и его, но я записал его в книжку. Не на бумаге, а на той странице памяти, где у меня свои люди. И мы выпили по одной, в счёт долга, из единственного моего стакана и из мыльницы, и впервые за пять дней я засмеялся.

* * *

На флагман меня вызвали на пятый день, и не в делопроизводство, куда я нёс свою вторую копию, а наверх, к командующему.

Макаров принял в той же каюте, и тетрадь моя — другая, с галсами, в синих его пометах — снова лежала на столе, придавленная пепельницей. Сам он стоял у иллюминатора, заложив руки за спину, и не обернулся, когда я вошёл; заговорил в стекло, к рейду, где на бочках стояла спасённая мною эскадра.

— Мне принесли занятную бумагу, лейтенант, — сказал он. — «Воздержаться от назначения впредь до выяснения». А следом — вашу береговую ссылку. Кто-то очень не хочет, чтобы вы выходили в море. — Он повернулся, и я увидел знакомую уже мне злую энергию, ту, что в нём не убывала ни от усталости, ни от чужих интриг. — Я мог бы это отменить одним росчерком. Командующий я или не командующий. Но я не стану.

Я молчал. Я научился у него этой манере: на резкое начало отвечать тишиной, потому что за резким началом у Макарова всегда шло дело.

— Не стану, — повторил он, — потому что росчерком я закрою бумагу, но не закрою вопрос. Отмени я их «выяснение» — и по эскадре пойдёт: командующий покрывает своего ясновидца. И тогда ваша тень ляжет на меня, а я не для того остался жив тридцать первого, чтобы возить за собой чужие тени. — Он сел, придвинул мою тетрадь к себе. — Вопрос надо не закрыть. Вопрос надо обессмыслить. Понимаете разницу?