— В смысле — сами? — переспросил Черноусов. — Ты, Сёма, пойдёшь сам в наряд, в засаду? Ну ты даёшь.

Шеф смутился, и даже немного встревожился, представив себя ночью в лесу, в домике людоеда. Но потом нашелся и проговорил твёрдо:

— Максим — мой лучший сотрудник, он справится.

— Я пойду с ним, — вызвался вдруг Сальников.

— Хорошо, — кивнул Черноусов, отступая. — Давайте, это самое, вдвоём.

— И ещё одно, — сказал я. — Чтобы никто не знал об этой операции, об этой засаде. Никто.

— Что вдруг? Ты нам не доверяешь? — прищурился Черноусов.

— Так будет надежнее… — я посмотрел на майора и покачал головой, и он, не выдержав, опустил взгляд.

* * *

Яна очнулась и открыла глаза, но так ничего и не увидела. Попыталась встать — не получилось. Её связали по рукам и ногам, путы, кажется, были вообще по всему телу. Попробовала закричать, но звук застрял комом в горле. Рот был заклеен липкой лентой, обмотанной вокруг головы, через затылок, в несколько слоёв. Лента склеила губы, волосы, уши. И так всё туго стянуто, что больно даже головой двинуть, не то что дёргать ногами или руками. Пальцы нащупали что-то жёсткое, тугое на запястьях — толстые пластиковые хомутики.

«Боже, почему здесь так воняет рыбой?» — подумала Яна. Рот был заклеен, но на губах и во рту поскрипывал песок. На языке — тошнотворный привкус соли с запахом тухлой рыбы.

И тут она вспомнила. Тот, кто её похитил… он рассказывал ей, что купил в приморском городке фургон, на котором раньше возили рыбу для ресторанов. Говорил, что чтобы сохранить свежесть, кузов обкладывали льдом — мороженой морской водой. Действительно морской — вместе с водой в куски льда вморозились песок и соль, а когда лёд подтаивал, въедались в обшивку, в пол, пропитали машину насквозь. От этого запаха невозможно было избавиться, да он и не пытался.

Он тогда смеялся, рассказывал, что машину никогда не моет, мол, «всё равно старая». Зачем он тогда это ей сказал — она не знала.

Яна провела ему несколько сеансов как психолог и была уверена, что он вполне нормальный, уравновешенный человек, даже с чувством юмора. Но теперь он чуть не задавил её, ударил током, засунул в этот вонючий фургон и держит здесь, как животное.

Сколько она здесь пролежала — час, два, три или целые сутки — она уже не понимала. Ни лучика света, ни оконца, всё наглухо заварено листами стали. Она попыталась ударить ногой, лёжа — сталь глухо бухнула, а Яна застонала, напрягаться приходилось очень сильно. Ударила ещё раз, но быстро поняла: никто не услышит. Фургон стоял где-то в гараже или на подземной парковке — потому что внутри было тепло, не уличный холод.