2 Октября.

Сегодня родственники Сандрины наконец дали согласие на наш брак. Я видел, как Сандрина сияла за столом, её смех звенел, как хрустальные колокольчики в часовне. Но теперь я пишу это в их библиотеке, дрожащими руками. От ярости и отчаяния.

Оберон и Тимадра пригласили меня в кабинет после карточной игры. Вино внезапно стало горчить.

«Ты знаешь, почему Сандрина так часто болеет?», — спросила меня её тётя. — «Почему не выносит солнечного света?».

Они рассказали мне историю, от которой кровь застыла в жилах. Отец Сандрины ушёл на войну не из долга — он ненавидел семью. Мать умерла от болезни. А Сандрина...

«Мы растили её, как свою», — сказал мне её дядя, разложив передо мной документы. — «Наследие древнего рода по праву переходит к ней, когда ей наступит двадцать пять. Но состояние Лорелеев слишком велико, чтобы доверить его девушке с... такой хрупкой психикой».

И тогда я понял. Они травили её. Два года подмешивали в еду траву забвения и капли ночной цикуты. Ждали, когда врачи признают её недееспособной и аннулируют права на наследство. Но я "испортил" их планы — в моём поместье Сандрина начала выздоравливать без ежедневной дозы яда, что давали ей родственники.

«Сегодня за ужином она получила смертельную дозу», — заявила Тимадра положив передо мной какой-то контракт. — «Подпишешь — спасёшь её. Откажешься — через час будешь целовать её труп».

Я видел её через витражное окно кабинета. Сандрина бледнела на глазах, бродя по саду в поисках меня. Она звала меня, а потом... Кровь. Алая, как лепестки роз на её свадебном платье, хлынула у неё изо рта. Она упала на колени, стирая её рукавом — будто это можно было скрыть.

3 Октября.

Атриум Совета Восьми. Здесь воздух пахнет ладаном и гнилью.

«Ты понимаешь условия?», — голос Первородного Жнеца звучал из-за чёрной занавеси. — «Твоя душа станет вечным серпом. Ты не сможешь больше перерождаться, как все люди. Память о прошлых жизнях — станет пеплом. Но её яд нейтрализуется. Ты отдаешь свой свет души за то, чтобы выжила та девушка, что была отравлена».

«Я понимаю и принимаю условия контракта», — прошептал я тогда.

Я расписался. Когда перо коснулось пергамента, кто-то за спиной тихо прошептал: — «Они хотят сделать тебя жнецом, чтобы стереть память твоей вечной души напрочь. Они боятся того, что произойдёт, если вы останетесь вместе...».

Последняя запись дневника гласила:

«Сандрина... Любовь моя. Если ты найдёшь эти страницы, знай: Твои родственники — безвольные марионетки. Кто-то в Совете Восьми дергает их за нитки. Нас пытаются разлучить не из-за денег и власти. В наших душах есть что-то... опасное для них. Я стану Жнецом, но... (Далее текст смыт, будто страницу окунали в воду. Видны лишь отрывки:) ...«ищи дверь в западном крыле...», «...не пей чай, что подает тебе служанка...», «...когда все вспомнишь — беги... если они узнают, что ты вспомнила меня...».