Загнанные в угол Амоны отчаянно, суматошно «мерцали» по всей округе, уходя с линии огня. Однако часть двойников всё равно неминуемо обернулась растениями, которые послушно пустили бутоны, принесли плоды и сгнили, вернувшись в лоно земли. Другие же с треском схлопнулись в абстрактную вязь текста, наглухо впечатавшись в страницы иллюзорных фолиантов.
Если вынести за скобки эти потери, изрядная доля уцелевших клонов вовсю рвала жилы, взвинчивая мощь печатей. Они маниакально сковывали «Латунную книгу Трэнсоста», дабы её свежевыпеченные декреты либо оборачивались глухим пшиком, либо держались от силы жалкую долю секунды.
Угодив под каток этого тройного прессинга, даже хваленое, леденящее численное превосходство Амонов начало давать фатальную трещину — двойников банально не хватало.
И всё же, несмотря на этот зубодробительный расклад, крошечная горстка ублюдков умудрилась выхватить безупречный шанс. На Их выточенных из хрусталя моноклях и прочих диковинных круглых символах кристально ясно отразился силуэт Клейна.
В следующую же секунду эти монокли и знаки ослепительно полыхнули первозданно-чистым светом.
То была отнюдь не «Кража», а виртуозный возврат.
Амоны сделали железобетонную ставку: именно в этот роковой миг вернуть Клейну то самое, что Они когда-то внаглую у него умыкнули.
А именно — его собственную, жгучую волю к суициду!
В те давние дни, когда Амон сгреб сыщика в охапку и утащил в «Землю, покинутую богами», Клейн раз за разом отчаянно порывался наложить на себя руки, но терпел глухое фиаско: «Богохульник» играючи «крал» эти суицидальные порывы.
Барахтаясь в самом эпицентре, в критическую секунду возвышения, стоило ему лишь поймать мысль о самоубийстве — и финал этой авантюры был бы предрешен!
Прямо сейчас Клейн, наглухо спеленатый этим сгустком эликсира «Шута», барахтался в пучине хаотичных, разбегающихся мыслей. Его плоть сковало пронизывающим, первобытным холодом, а вязкая жижа дюйм за дюймом, неумолимо вгрызалась в его нутро.
И тут его рассудок пронзила леденящая мысль о суициде, дикое желание поднять белый флаг и сдаться.
Подобный вираж стал для Клейна громом среди ясного неба. Юноша уже давным-давно напрочь забыл, что Амон когда-то «умыкнул» его суицидальные намерения. Ко всему прочему, ему и в страшном сне не могло привидеться, что этот ублюдок не стал брезгливо швырять их в утиль, а бережно, с маниакальной дотошностью приберег в Своих закромах.
Грянь эта чертовщина раньше или в любые другие, более спокойные будни — и пускай этот порыв был до одури силен, Клейн, оседлав свою стальную волю, смог бы дать ему достойный отпор. Он бы титаническим усилием загнал эту мысль на самое дно, покорно дожидаясь, пока она не испарится без следа — в точности так же, как он поступал с любым другим гнилым наваждением.