Я стоял в ста шагах и слушал, как в правом колене нечем отвечать.

Идти туда я не пошёл.

Первая ходка дошла на одиннадцатой.

Дошли четверо из двенадцати. Девяносто шесть гранат вместо двухсот восьмидесяти восьми.

Из этих девяноста шести в правое колено попало сорок.

Дальше было двадцать минут, и в эти двадцать минут узел удержали.

Удержали на сорока гранатах, на трофейном пулемёте, который Лыков успел развернуть, и на том, что перегородки стояли крепко.

Вторая ходка не пришла вовсе.

Двадцать минут эти шли так, как идёт всякое удержание: коротко, скучно и почти без событий, которые можно записать. Германцы подходили к перегородкам трижды, трижды их отбивали, и всякий раз отбивали не храбростью, а тем, что перегородка стояла на своём месте и что за ней лежал человек с гранатой, а не без неё.

Трофейный пулемёт Лыков поставил так, что он бил вдоль их же хода, и это дало ещё три минуты, и эти три минуты были последними, которые у нас были.

Отход прикрывали двое. Тарабрин и один из новых.

Оба вышли.

Раненых тянули по нижнему колену волокушами из плащ-палаток — приёмом, взятым у чужой команды на показе.

Носилки в это колено не входили. Волокуша вошла.

Все семеро тяжёлых дошли живыми до подвод. Подводы стояли в двухстах шагах.

Кто переставил подводы ближе, я так и не спросил.

Я дал две красные ракеты.

Турова к тому времени давно не было видно.

Он вышел сам, по первому условию, и вывел двадцать три человека через нижнее колено: верхнее уже держали германцы.

Про нижнее колено в плане не стояло ничего. Его промерил Дёгтев третьего числа, между делом, потому что мерил всё, что попадалось, и запись эта лежала в правом столбце его листа без всякой надобности.

Туров эту запись помнил.

Он вывел людей по строке, которую никто не заказывал.

Белецкого он вынес на себе.

Белецкий был убит на десятой минуте, за минуту до того, как пришли гранаты.

Он стоял у перегородки третьим и держал поворот. Убило его германской гранатой, брошенной из-за угла, и убило сразу.

В левой руке у него был бебут. В правой — сапёрная лопата.

Книжка в коленкоре лежала в нагрудном кармане, и в ней последней записью стояло: «Первая подноска — шестая минута. Между нами и пустыми руками три минуты, они наши».

Это были мои слова.

Книжку мне отдал Туров, при всех, у подвод, и отдал он её так, как отдают вещь по описи: молча и в руки.

Он не проронил ни звука ни тогда, ни после, и ничем другим он не сказал бы больше.

Мне подали счёт в шестом часу утра, и подавал его Михеев, и подавал он его дольше обыкновенного, потому что читал по двум листам сразу.