Вторую перегородку ставил Белецкий — высоко, по грудь.

За такой перегородкой удобно кидать.

Из-за такой перегородки удобно кидать и в тебя.

Через четыре минуты узел стоял обороной в обратную сторону.

Тут и пришёл ответ.

Первая подноска вышла на шестой минуте, как и было положено.

Двенадцать человек, по ящику на каждого, шли цепью с разрывами.

Через минуту ударил правый узел.

Он бил вдоль лощины, по открытому месту между нашей траншеей и проволокой — по той самой последней сотне шагов.

Подноска легла.

Зотов ответил через сорок секунд. Он бил по вспышкам, и вспышки замолчали.

Для человека, лежащего на открытом месте с тяжёлым ящиком на боку, сорок секунд — долго.

Подноска поднялась и пошла.

На девятой он ударил снова, с другого места.

Машину они переставили, и переставили быстро — то самое, за что я всю войну уважал их больше, чем хотел бы. Зотов бил по прежним вспышкам ещё полминуты, прежде чем понял.

Подноска легла второй раз.

Тут её и накрыло. Не машиной — своими же гранатами: у одного разбило ящик, ящик лежал на боку, и от него занялось.

Четверо из двенадцати не встали вовсе.

У Белецкого гранаты кончились на восьмой минуте. У Турова — минутой позже.

Германский ответ пришёл на девятой же, и пришёл он не поверху, а по своему же ходу сообщения — тому самому, свежему, кусками вразбивку, который они копали за второй линией и который я считал недокопанным.

Он был докопан.

Они шли по нему, как по коридору, и им не надо было идти двести саженей открытого места, и всё моё донесение третьей строкой в эту минуту стало бумагой.

Их было около роты.

Первых мы положили. Вторые перелезли через первых.

В конце короткого коридора стоял их ротный склад, и гранат у них было столько, сколько они успевали подносить.

Я это знал — и всё равно считал только свои восемь на человека.

Они били гранатами из-за перегородки, которую мы сами поставили четыре минуты назад.

Наши перегородки работали в обе стороны.

Партия Белецкого держала правое колено бебутами, лопатами и тем, что успевали подобрать. Германские гранаты они кидали обратно — те, что не рвались сразу.

Три минуты.

С восьмой по одиннадцатую.

Ровно те три минуты, которых я всю войну не давал германцу.

Донесения с этих трёх минут у меня нет и не будет.

Наблюдатель мой сидел на плацдарме и видел вспышки. Телефонист держал провод до второго колена, и провод перебило на десятой.

Всё, что я знал в эти три минуты, я знал по звуку.

По звуку было слышно, что в правом колене перестали кидать.

Гранатный разрыв в ходу — звук глухой и короткий, и его ни с чем не спутаешь. Их разрывы шли. Наших не было.