Воду разлили по флягам засветло. Хлеб роздали вперёд: подноска на плацдарм днём не пойдёт.

Хлеб был сухой, и его не резали, а пилили. Сорока сказал, что такой хлеб хорош: не крошится, а крошки на плацдарме — это птицы, а птицы над одним местом — это наблюдатель.

Я не знал, шутит он или нет, и переспросил.

Он не шутил.

Вышли затемно, по двум ходам. Первую партию вёл Туров, вторую — Тарабрин.

Новые шли между старыми, как расставил Туров.

Через повреждённый стык проходили по одному. В нём сидела единственная вода на всём сухом участке.

Дальше шёл плацдарм.

До германской проволоки — сто шагов. На таком расстоянии слышны смена часовых, грохот бачка, чужой кашель.

Один раз за ночь там сказали два слова. Слов было не разобрать; разобрать было интонацию: сказали не по службе, а между собой.

На плацдарме устраивались до рассвета. Слово «устраивались» тут не годится.

Там были только окоп в неполный профиль и ячейки. В это надо было уложить всю команду так, чтобы днём никто не пошевелился.

Свежую землю не выносили и не разбрасывали. Её укрывали.

Дёрн нарезали заранее и складывали в лощине штабелями, как кирпич. Корнев сказал: дёрн живёт трое суток, на четвёртые желтеет. Резать надо не раньше и не позже.

У ячеек землю присыпали дорожной пылью, принесённой в мешках. Пыль серая и не блестит, а свежий срез блестит.

Это придумал один из новых — рябой мужик лет сорока, до войны бивший щебень на шоссе.

Он сказал Тарабрину, Тарабрин мне, я Корневу.

Корнев велел собирать пыль в тот же час.

Так ещё до дела мы взяли у пополнения первое, что оно нам дало.

Ячейки распределяли по спискам. Старший показывал новому руками: тут голова, тут ноги, а туда не двигаться ни при каких обстоятельствах.

Ковтун дважды прошёл вдоль плацдарма. В двух местах велел подрезать бровку: она осыпалась под локтем, а осыпь днём даёт свежую полоску.

Подрезали и присыпали.

Пулемёты втащили последними, разобранными по частям. Собирали в ячейках, на ощупь.

Зотов не проронил ни звука. Лыков один раз выругался шёпотом: уронил замок себе на колено.

Провод протянули двойной. Первый — по дну хода. Второй — поверху, по земле, прижатый камнями.

К рассвету плацдарм был занят, укрыт и молчал.

С этой минуты всё, что мы могли делать, кончилось.

Впереди лежал весь световой день — неподвижно, в ста шагах от чужой проволоки.

Нельзя встать. Нельзя сесть. Нельзя приподняться на локте выше бровки.

Курить не позволяется вовсе: дым виден, а запах табака в сухом воздухе уходит дальше окопа.

Разговаривать можно только в ухо и не громче дыхания.

Отойти по нужде не выйдет. Об этом надо сказать заранее и без стеснения: человек, который не знает, что ему делать, начинает шевелиться, а тот, кто знает, лежит.