Когда я достаю телефон, руки дрожат. Набираю номер, не задумываясь.
Дикон отвечает после первого же гудка.
— Что случилось?
Я не могу придумать, что сказать. От одного звука его голоса сердцебиение замедляется. Я делаю вдох.
— Ничего.
Но голос у меня тонкий, словно бумага.
На другом конце провода Дикон затягивается сигаретой. Слышится тихий выдох дыма через ноздри, и этот звук успокаивает мои бешено скачущие мысли. Мне кажется, он один, но я не уверена. Представляю его на балконе, смотрящим на море. Делаю еще один вдох.
— Уже наскучил мой братец?
— Конечно нет.
Но туннельное зрение отступило, и теперь я различаю вдалеке мягкое сияние столовой и охотников Цитадели, снующих туда-сюда и внимательно высматривающих меня. От того, как сильно я сжимаю челюсти, они начинают болеть. По свежей весенней траве у моих ног проскакивает кролик.
После долгого молчания Дикон спрашивает без особой резкости:
— Ты собираешься рассказать, зачем звонишь?
— Прости, — вздыхаю я. — Со мной все хорошо.
Еще одна затяжка. Снова тишина. Интересно, он над чем-то раздумывает? Осознание того, что я научилась различать тончайшие оттенки разнообразных пауз Дикона, немного тревожит.
— Сны были? — спрашивает он.
Я качаю головой, хотя знаю, что он меня не видит. Как бы мне хотелось сообщить ему хорошие новости.
— Уже посмотрела «La Douleur Exquise»?
Я едва не смеюсь.
— Вообще-то сегодня.
Сердце болезненно сжимается от печальных воспоминаний. Я упираюсь босым пальцем ноги во влажные травинки.
— Ревела как маленькая.
— Поздравляю, ты не робот.
— А ты плачешь? — спрашиваю я, чуть крепче сжимая телефон. — Когда смотришь его?
Дикон делает вдох.
— Каждый чертов раз.
Меня удивляет, насколько отчаянно хочется увидеть эту его сторону. Мягкий ветер скользит по плечу, и я вздрагиваю. Это слишком рискованно. Я стою полуодетая в профессорском дворе, в спортивных штанах Рида и поношенной майке, когда время ужина уже давно прошло. Если меня кто-нибудь увидит…
— Мне пора, — наконец говорю я. — Спасибо.
Дикон не спрашивает за что.
— Еще увидимся, Вивьен.
Глава 40
— Нет, нет и нет, — заявляет моя мама дрожащей продавщице. — Я сказала: никакого розового.
Миниатюрная женщина улыбается сквозь подступающие слезы.
— Мисс Аббот, вообще-то это телесный оттенок…
— Тогда никакого телесного, — отрезает мама. — Принесите все зеленые платья, какие у вас есть.
Женщина поспешно удаляется, сжимая трясущимися руками потрясающее платье.
— Ты доведешь ее до аневризмы, — замечаю я, прислонившись к зеркалу в малиновом чудовище из фатина.
— Может, такой девице это даже на пользу пойдет, — фыркает мама, ковыляя к бархатному диванчику в платье силуэта «русалка».