— Успокойся, паладин, — я говорил ровно, без эмоций. Эмоции — роскошь, которую нельзя себе позволить в разведке. — Ты видишь двух врагов и думаешь: «О, отличная возможность для подвига! Два злодея, мы их сейчас!» А я вижу два неизвестных уравнения с множеством переменных. И ни одно из них не решается в нашу пользу.

— Но…

— Против одного теневика уровня Альтруиста, — я продолжал, не давая ему вставить слово, — мы вдвоём, может, и потянем. С трудом. С потерями. Возможно, с серьёзными травмами. Но потянем, если повезёт. Однако второй — это тёмная лошадка.

— Тёмная лошадка?

— Неизвестная переменная. Мы не знаем, на что он способен. Не знаем его уровня силы, его специализации, его слабостей. Может, он слабее нас обоих вместе взятых. А может, сильнее Альтруиста в три раза. Возможно, он мастер ближнего боя или дальнобойный маг. Или вообще не маг, а что-нибудь экзотическое.

— Например?

— Например, оборотень. Или одержимый. Или конструкт в человеческом облике. Вариантов — десятки. И каждый требует своей тактики.

Кирилл сжал кулаки. Мышцы на его челюсти напряглись — признак подавляемой агрессии. В его глазах горел огонь — не магический, а человеческий. Огонь праведного гнева, желания справедливости, потребности действовать.

Узнаваемый огонь. Я видел его в зеркале тысячу лет назад. До того, как понял, что мир сложнее, чем «добро против зла». До того, как научился считать ходы наперёд.

— Но он же враг! — голос Кирилла дрожал от сдерживаемых эмоций. — Он делает плохие вещи! Эта воронка высасывает жизнь из детей! Мы должны его остановить!

— Должны. Согласен. Но не сейчас. Не здесь.

Я посмотрел на него — молодого, горячего, уверенного в своей правоте. Хороший парень. Честный, смелый, с чётким представлением о добре и зле. Из таких получаются отличные герои.

Или мёртвые герои. Что случается чаще.

— Послушай, Кирилл. Война — это не дуэль на рассвете, где благородные противники обмениваются ударами по правилам. Это шахматы. Долгая, сложная партия, где каждый ход имеет последствия. Где ошибка в середине игры может стоить победы в конце.

— Шахматы? — он скривился. — Мы не в шахматы играем, мы…

— Мы именно в шахматы играем. Только фигуры живые. И проигравший не просто встаёт из-за стола, он умирает. Или хуже.

Кирилл смотрел на меня, и в его глазах боролись два чувства: желание спорить и понимание, что я прав.

— Иногда лучший ход — не двигаться вовсе, — продолжил я. — Ждать. Собирать информацию. Готовить ловушку. Позволить противнику думать, что он в безопасности, пока ты точишь нож за его спиной.