— Знаю. Но иногда… случается.
Она смотрела на меня. Не мигая. Не дыша.
В её глазах отражалась буря эмоций. Шок. Неверие. Страх. И что-то ещё — что-то, что я не мог определить.
— Ты… уверен? — её голос дрожал.
— Абсолютно.
Она опустила взгляд на свой живот. Положила руку на него — инстинктивный, древний жест. Жест матери, защищающей своё дитя.
— Я… беременна, — произнесла она медленно, как будто пробуя слово на вкус. — Беременна…
Глава 10
Тишина, казалось, длилась целую вечность.
Ну, может, не совсем вечность. Секунд тридцать. Но когда сидишь напротив женщины, которой только что сообщил о беременности, тридцать секунд ощущаются как геологическая эпоха. Мезозой как минимум. С динозаврами и вулканами.
Анна смотрела на свой живот. Рука всё ещё лежала на нём. Пальцы слегка подрагивали. Губы беззвучно шевелились, повторяя какие-то слова. Молитву? Проклятие? Список покупок? С женщинами никогда не угадаешь.
Официант прошёл мимо нашего столика, бросил любопытный взгляд на нетронутый тирамису и остывший кофе. Профессионально не стал вмешиваться. Умный парень. В ресторанном бизнесе главное правило — не лезть в чужие драмы, пока не попросят счёт.
Я ждал. Терпение — добродетель некромантов. Мы привыкли ждать. Иногда даже веками. Однажды я ждал, пока созреет ритуал поднятия армии мертвецов, целых семнадцать лет. Тридцать секунд — это так, разминка.
Наконец Анна подняла взгляд. И я увидел в её глазах не радость. Не счастье. Даже не удивление.
Страх. Чистый страх. Как у пациента, которому только что сообщили диагноз. Классическая реакция на стресс — расширенные зрачки, учащённое дыхание (примерно двадцать два вдоха в минуту против нормальных шестнадцати), побледнение кожных покровов из-за периферической вазоконстрикции — сужения сосудов.
— Папа… — прошептала она. Голос дрожал, как у ребёнка, которого застали за кражей конфет. — Папа будет не в восторге.
— Это мягко сказано?
— Он меня убьёт, — она сглотнула. — Нет, сначала он убьёт тебя. Медленно. С применением всех ресурсов рода Бестужевых. А потом меня запрёт в монастыре. Есть такие, специальные, для опозоривших семью дочерей. С высокими стенами и строгим уставом. Подъём в пять утра, молитвы до полуночи, никаких контактов с внешним миром.
— В двадцать первом веке? — я скептически поднял бровь. — Серьёзно?
— Ты не понимаешь, — Анна нервно сжала салфетку. Ткань жалобно хрустнула. — Ты думаешь, аристократия изменилась? Смартфоны, машины, интернет — это всё декорации. Внутри мы такие же, как двести лет назад. Честь рода. Репутация семьи. Правильные браки.