А потом он закричал. Это был чистый, первобытный, животный ужас. Крик существа, которое заглянуло в бездну, и бездна заглянула в ответ. Но при этом боли он не испытывал.

Он бился в верёвках, пытаясь вырваться. Стул трясся, грозя опрокинуться. Мышцы на его руках вздулись — он пытался трансформироваться, но страх блокировал контроль над телом.

— Нет! — он кричал. — Нет-нет-нет! Уберите это! Уберите!

— Что он видит? — Кирилл отшатнулся к стене, побледнев. — Что с ним⁈

— Свои страхи, — ответил я спокойно, наблюдая за пленником. — Все страхи, которые он когда-либо испытывал. Все кошмары, которые видел. Все ужасы, которые прятал в глубине сознания. Руна открывает дверь, и они выходят наружу.

— Это… — Мёртвый снял очки, протёр их дрожащими руками. — Это негуманно.

— Негуманно? — я повернулся к нему. — Этот человек работает на организацию, которая высасывает жизнь из детей. Реально. Воронка над детским садом — его рук дело. Сколько малышей заболели, ослабли, умерли из-за него и ему подобных? Негуманно, говоришь?

Мёртвый промолчал.

Пленник продолжал кричать. Слова превратились в бессвязный вой. Слёзы текли по его лицу. Тело содрогалось в конвульсиях.

— Я никогда не видел такого ужаса в глазах человека, — Кирилл говорил тихо, почти шёпотом. — Даже в бою… даже когда оборотень на нас напал…

Я посмотрел на него. Молодой паладин стоял у стены, обхватив себя руками. Бледный, с расширенными зрачками. Классическая реакция на психотравмирующее событие.

Но было что-то ещё. Что-то в его взгляде, в том, как он смотрел на пленника. Не просто ужас, а узнавание.

— Конечно, не видел, — сказал я, не отрывая от него глаз. — Ты же всего месяц как из комы вышел. Да ещё и с амнезией. Ничего не помнишь о своём прошлом. Или… — я сделал паузу, — уже помнишь?

Кирилл дёрнулся, как от удара.

— Ничего… — он отвёл взгляд. — Ничего я не помню. Просто… мне так кажется. Показалось.

Врёт. Я видел это по микродвижениям — взгляд влево-вниз (признак внутреннего диалога), напряжение мышц вокруг рта, учащённое моргание. Классические признаки лжи, которые не скроешь, если знаешь, куда смотреть.

Ага. Кажется ему. Что-то он точно вспомнил, но боится сказать. Почему? Что такого в его прошлом, что он предпочитает молчать? Что-то, связанное со страхом? С насилием? С Орденом?

Вопросы оставлю на потом. Сейчас — допрос.

— Ладно, — сказал я вслух. — Разберёмся позже. А пока…

Я повернулся к пленнику, который уже охрип от крика. Его голос превратился в сиплый хрип, но он продолжал биться в верёвках, пытаясь убежать от того, что видел только он.