Улыбка мгновенно слетела с лица торговца. Он резко подобрался, оглянулся по сторонам, словно затравленный зверек, выискивая в толпе городового, и злобно прошипел:

— А ну, пошел вон отсюда! Я честный купец! Ворованным не торгую и с татями дел не имею!

Он уже хотел было сгрести свой товар подальше от меня, но я не сдвинулся с места.

— Вы не поняли, уважаемый, — я спокойно и твердо выдержал его тяжелый, испуганный взгляд. — Никакого воровства. Будем чинить то, что люди сами выбрасывают на свалки, полагая, что вещь отжила свое. Или будем выкупать за копейки откровенный лом, который, как все думают, починке не подлежит. Восстановим, отполируем — и вам на реализацию. Ничего краденого. Ни одной вещи с темным прошлым. Мне, знаете ли, на пустом месте сложности с полицией тоже совершенно ни к чему.

Мужик перестал дергаться и подозрительно прищурился, вслушиваясь в мои слова. Моя уверенность подействовала на него успокаивающе.

— Ну, ты сперва принеси мне хоть что-нибудь, а там уже глядеть будем, — купец огладил свою роскошную бороду, не спеша давать обещания. — С пустого места чего говорить? Может, ты себе в голове златые горы надумал, а на деле пшик выйдет. Но запомни: если уж купец Петров по рукам ударил, то это крепче любой сургучной печати. И еще… Слово-то ты какое чудное сказал. Чего ты доходом там называешь?

— Да это словечко заезжее вырвалось, от приезжих коммивояжеров нахватался, — глазом не моргнув, соврал я.

Я не стал развивать тему, чтобы не сболтнуть еще чего-нибудь из лексикона будущего. Лишь слегка поклонился — ровно настолько, чтобы оставить о себе вежливый, приятный шлейф делового человека, а не базарного попрошайки. Развернулся на каблуках новых, точнее, «новых старых» сапог и направился в сторону дома.

По дороге я сгреб своих ребят в кучу. Вечерний рынок, как оказалось, был не просто местом торговли, а настоящим бурлящим котлом, пристанищем для самых разных личностей. Пока мы шли сквозь ряды, я физически ощущал напряжение. Местные пацаны, промышлявшие тут карманной тягой и мелким воровством, провожали нас колючими, злыми взглядами. Они явно враждебно относились к банде Игната, считая рынок своей законной территорией.

Моя уличная пехота тоже подобралась, ощетинилась. Мои ребята исподлобья зыркали на местных босых оборвышей, готовые в любую секунду сцепиться в клубок.

«Как бы мне с местным криминалом лбами не столкнуться раньше времени», — мрачно подумал я, чувствуя спиной чей-то весьма тяжелый и профессионально-оценивающий взгляд взрослого смотрящего.

Конец XIX века — это время формирования той самой жестокой криминальной среды. Да, это еще не разгул бандитизма беспредельных 90-х годов двадцатого века, но именно сейчас, в этих грязных подворотнях и на базарах, выковывается та самая воровская субкультура, которая окончательно оформится и заматереет уже в тридцатые годы следующего столетия. Нужно обязательно держать это в уме.