Я пододвинул к нему колченогий табурет, поставил чернильницу, положил стопку плотной серой бумаги и простое стальное перо. Развязал правое запястье. Немой тяжело вздохнул, размял затекшие пальцы, неуклюже обмакнул перо и вывел на листе первую фразу. Буквы ложились криво, с помарками, но вполне разборчиво:
«Я сам хочу смерти Буримова. Или чтобы он сгнил на каторге».
Я прочитал и опешил. Очень странный поворот.
— Тогда какого черта ты сюда приперся ночью с ножом? — вслух озвучил я повисший в воздухе вопрос.
Перо снова заскрипело по шершавой бумаге.
«Я бы не стал тебя убивать. Я хотел напугать и разозлить тебя настолько, чтобы ты сам пошел и убил Буримова. У тебя хватило бы духу. А я бы случайно оставил здесь свой револьвер».
Вот те раз. А ведь этот шрамированный молчун оказался далеко не дураком. Выстроил в уме целую многоходовочку и даже грамотно просчитал мой психологический портрет. Для окружающих я ведь был именно таким — импульсивным, дерзким парнем Прошкой. Парнем, который, если его припереть к стенке и довести до края, действительно способен взяться за оружие. И я бы пошел мстить, не задумываясь.
Ведь пришел к Буримову, угрожал ему, не побоялся.
— А, если бы я не пошел, то сестру бы мою искал, чтобы подложить Буримову и тогда я уже точно пришел его убивать? — спросил я.
Ответа не было. А это значит, что да, мог и так поступить Немой. А еще, кажется он говорит правду.
Я хмыкнул и пододвинул к нему огарок свечи поближе.
— Давай, пиши дальше, интриган, — сказал я, снова беря в руки самопал. — Бумаги у меня хватает, а до рассвета еще несколько долгих часов. Выкладывай всё.
Глава 18
Калуга.
16 мая 1887 года.
Немой закончил писать. Я сидел в полумраке, слушал, как снаружи завывает ветер, и всё думал, как же мне с ним поступить. Сейчас этот израненный, тяжело дышащий человек не вызывал у меня ни прежнего глухого отвращения, ни жгучего праведного гнева. Убить его теперь, когда он выполнил мои условия, было бы серьезнейшим испытанием для моей психики и окончательным предательством собственных принципов.
Немой сидел на полу уже с обеими связанными руками. За три часа практически непрерывной, изматывающей писанины он, как сам мне пытался донести жестами, выложил на бумагу всё, что только знал. И грязи в этих кривых строчках, надо сказать, скопилось немерено.
Я смотрел на исписанные листы и размышлял, как вообще работает местное современное правосудие. Можно ли только с этим письменным признанием и всего лишь с одним, пусть и очень важным свидетелем, состряпать железобетонный обвинительный приговор?