— Если он будет хоть немного дергаться — сразу стреляй! — жестко скомандовал я, принимая окончательное решение. — Пойдешь, Игнат, с нами, и чтобы твои уличные мальчишки тоже рядом были, на подхвате. Там, под лавкой, лежит еще один заряженный самопал. Отдай кому-нибудь из самых толковых пацанов, чтобы, если что пойдет не так, стреляли без раздумий.

Говоря это, я подошел к столу и взял в руки тяжелый, хищно блеснувший вороненой сталью револьвер. «Смит-энд-Вессон». Насколько я помнил из своей прошлой жизни, для этого времени — вполне себе отличное, убойное оружие, пусть даже в мире уже вовсю наступает эра магазинных пистолетов.

— Откуда у тебя такой револьвер? — затравленно оглядываясь по сторонам, спросил Игнат. Он напряженно шарил глазами по теням, будто бы в небольшой комнате моего дома мог прятаться еще кто-то.

— Да вот, наш гость принес, — усмехнулся я, проверяя барабан. — Хотел подставить меня. Расчет был тонкий: чтобы я, вконец разозлившись, пошел и собственными руками прикончил Буримова. А тут, как по волшебству, и шикарный револьвер под рукой. А теперь я с ним схожу кое-куда.

— Ну… он же весь в крови, — Игнат брезгливо кивнул на стонущего Немого. — Куда с ним в таком виде можно идти? На первой же улице городовые загребут.

Надо же. Игнат, который еще только вчера с пеной у рта рассказывал мне, как будет лично рвать глотки и душить Буримова со всеми его приспешниками, вдруг начал проявлять исключительный гуманизм и внезапное человеколюбие.

— Не помрет. По большей части я достал поражающие элементы, — сухо ответил я, закидывая револьвер за пояс. — Раны щедро промыл хлебным вином, кровь уже запеклась. Сейчас еще его живот туго обмотаем чистой тряпкой, сверху накинем зипун, и будет как новенький. Будет жить. Я же не убивать его собирался, а только спесь и боевой порыв сбить. И это, смею заметить, мне вполне удалось.

— Ну ты, Прохор, и голова! Это ж надо — такое из трубы смастерить! Да ещё и рассчитать, каково оно в деле будет, — в искреннем восхищении качал головой Игнат, не сводя глаз с моего самопала.

— Ты уж определись, кого больше любишь: мою сестру или меня, — криво усмехнулся я, сбрасывая нервное напряжение.

— Да что ты такое мелешь-то… — Игнат смутился и насупился, делая вид, что смертельно обиделся.

Мы перекидывались словами так легко, словно в тесной, пропахшей порохом и кровью комнате больше никого не было. Немой сидел на полу и переводил тяжелый взгляд с меня на Игната. Казалось, он с жадным интересом вслушивается в наши диалоги. А когда в какой-то момент, после очередной моей грубоватой шутки, уголки его разбитых губ дрогнули в подобии усмешки, он вдруг перестал казаться бездушной машиной для убийств. В нем проступило что-то человеческое.