Ухватив бандита за тяжелые сапоги, я волоком затащил его в дом, стараясь не сильно пачкать порог. В углу уже были заранее припасены толстые пеньковые веревки, которые я теперь пустил в ход ровно по тому назначению, для которого они и покупались. Я со всей силы, до скрипа затягивал узлы на его запястьях и щиколотках, совершенно не заботясь о том, что грубая пенька впивается в кожу и пережимает кровь.

Те гвозди, что попали по касательной и неглубоко застряли на лице, я зачем-то вынул пальцами, вытирая кровь тряпицей. Не знаю зачем. Может, чтобы и без того жутковатое, обезображенное шрамами лицо моего несостоявшегося убийцы выглядело хоть чуточку эстетичнее, а может — просто из дурацкой, неуместной здесь жалости.

Затем я подошёл к деревянной кадке с водой, зачерпнул глиняной кружкой и щедро плеснул ледяную жидкость прямо в лицо бандиту. Отставил кружку и криво усмехнулся. И о чём мне теперь с ним разговаривать? Как вести допрос, если пациент от природы нем как рыба?

Немой стал медленно приходить в себя, глухо мыча и кряхтя от боли. Я же, постоянно контролируя его боковым зрением, быстро зажёг три сальные свечи и сел к столу — перезаряжать свое оружие.

Сложно было назвать это полноценным ружьём. Скорее, убойная самоделка. Ствол я тайком выточил из обрезка толстостенной трубы, посадил его на столярный клей и намертво притянул проволокой к грубо выструганной деревянной ложе, отдаленно напоминающей приклад.

Механизм сделал самый немудрёный, фитильный: при нажатии тугого спуска на затравочную полку с порохом опускался тлеющий шнур, что и провоцировало выстрел. Будь у меня нормальный, неконтролируемый доступ к станкам и материалам в мастерских, я бы замахнулся на что-то куда более серьезное — мог бы и капсюльный револьвер по чертежам собрать. Но пока хватало и этого примитива. Никто в цеху, и уж тем более мои новые «товарищи», не должен был даже догадываться, что у меня есть огнестрел.

— Хочется задать тебе много вопросов, приятель, но я так понимаю, содержательных ответов не предвидится, — ровным голосом обратился я к Немому, когда его взгляд окончательно прояснился.

Его болезненный, жалкий вид сбивал меня с толку. Человек на полу вдруг перестал быть похож на жуткого, безжалостного убийцу. Сейчас он смотрел на меня снизу вверх, и его темные глаза словно молили о помощи. Инстинкт самосохранения, первобытное желание жить брали верх над бандитской фанаберией, и это переворачивало внутри меня всё понимание происходящего.

В этот момент я отчетливо осознал, что вот так, хладнокровно добить его прямо сейчас я не смогу. Там, в дверях, когда он с ножом шел меня убивать, руки были развязаны у обоих — и я стрелял на опережение без малейших душевных терзаний. Это был честный бой. Но теперь… пустить пулю в голову связанному, стонущему человеку, который смотрит на меня с животным страхом? Нет, я не мясник. Точно не смогу.