— Семён Павлович, вы серьёзно?

Тот стоял у окна своего кабинета, переоборудованного из бывшего склада, и, по обыкновению, крутил в пальцах шариковую ручку, будто это была маленькая трость, необходимая ему для поддержания авторитета.

— Дима, а что не так? — Семён Павлович приподнял бровь. В этом жесте было столько спокойной уверенности, что любой, кто знал его меньше трёх лет, тут же почувствовал бы себя виноватым в собственной глупости.

— Ничего, — Дмитрий перевернул лист, словно надеясь обнаружить на обороте хоть какое-то объяснение. — Но собачьи будки нам вроде ещё не заказывали. Мы кухни делаем. Шкафы-купе. Лестницы, в конце концов. Но будки…

— Не заморачивайся. — Семён Павлович бросил ручку на стол, и та, откатившись, уткнулась в стопку накладных. — Клиент хочет купить себе мастифа. Английского. Понимаешь? Не дворнягу с помойки, не немецкую овчарку, каких разводят в каждом втором дворе, а мастифа. Собака весом под девяносто кило, соответственно, дом у этой собаки должен быть под стать — и статусу хозяина, и габаритам животного. У клиента, между прочим, коттедж в «Сосновой Роще», триста квадратов, ландшафтный дизайн от москвичей, и эта будка должна вписаться в общую концепцию, как он выразился, «усадьбы». И главное — платит он за это хорошие бабки, так что обижен не будешь. — Он помолчал, глядя на Дмитрия изучающе, как смотрят на инструмент, которым пользуются давно и привыкли к его капризам. — Только сроку тебе на всё про всё пять дней. Успеешь? Если нет — возьми себе в помощь Ваську Пантелеева. Он на подхвате побудет.

Дмитрий ещё раз посмотрел на чертёж. Пальцы сами потянулись к краям листа, прикидывая масштаб. Уже в эту секунду в голове начали вставать на место первые детали: обвязка из бруса, каркас, утеплитель, внешняя обшивка. Он думал о дереве — о том, какую породу выбрать для лаза, чтобы не коробило от влаги, о том, как правильно рассчитать уклон крыши, чтобы вода не застаивалась. Это было привычнее и понятнее любых посторонних разговоров. Руки двигались сами, автоматически, повинуясь не столько мысли, сколько какому-то древнему знанию, живущему в суставах и мышцах, передаваемому от одного движения к другому, как эстафетная палочка. Он резал, строгал, снимал фаску, придавая доскам ту самую округлую форму, которая должна была имитировать бревенчатый сруб. Рубанок шёл ровно, с тем мягким, шелестящим звуком, от которого у столяров-профессионалов начинало мерно покачиваться сердце — ритмично, спокойно, как метроном. Стружка, тонкая, почти прозрачная, падала на пол, сворачиваясь в завитки, похожие на локоны. Он не замечал ни шума цеха, ни того, как за окном менялся свет — от яркого, полуденного, до приглушённого, предвечернего, золотистого, ложившегося на верстак тёплыми полосами. Постепенно в голове установилась тишина. Не пустота — именно тишина, похожая на ту, что бывает в лесу ранним утром, когда ещё не проснулись птицы, но воздух уже полон ожидания звука. В этой тишине не было места ни одной мысли о деньгах, об ипотеке, о том, что Аня снова получила тройку по математике и учительница звонила Елене с едва скрытым упрёком, что Лера переодически прогуливает уроки, словно это сама Елена в этом была виновата. Дерево требовало полного внимания и концентрации. Оно забирало его целиком — руки, глаза, дыхание. Каждая доска была другой: где-то проходил скрытый сучок, где-то волокна шли под углом, и рубанок нужно было вести иначе, мягче, почти нежно, иначе поверхность пойдёт «волной» или, ещё хуже, сколется. Дерево не прощало рассеянности, но зато щедро платило за внимание — гладкостью, теплотой, той особенной, живой текстурой, которую не способна повторить ни одна имитация.