Дмитрий поднял на него взгляд, всё ещё не в силах до конца поверить, что остался жив после всего пережитого за этот день, и, посмотрев на разорванный, обожжённый пулями рукав собственного кимоно, ответил единственными словами, какие сумел найти в себе в ту минуту:
— Стены строил не я один, мой господин. Но рад, что они выдержали испытание, для которого были построены.
Ночь опускалась на ущелье медленно, будто нехотя, и вместе с темнотой пришло то особое, тяжёлое затишье, что всегда наступает после битвы, — затишье, в котором живые считают потери и готовятся к новой битве.
Глава 27 Осада на два фронта
Ночь после первого штурма выдалась короткой — не по числу часов, а по тому, сколько из них досталось на сон. Едва погребальные костры защитников прогорели до углей, а раненых развели по шатрам знахарей, как со стороны частокола вновь донеслись голоса дозорных, будивших смену. Дмитрий, проспавший от силы два часа прямо на голой циновке в шатре Хатано, открыл глаза от того же звука, что преследовал его весь минувший день даже во сне, — глухого, размеренного стука барабанов, доносившегося теперь издалека, со стороны вражеского лагеря.
— Такаги не намерен давать нам передышки, — произнёс Хатано, уже стоявший у входа в шатёр и разминавший затёкшее за ночь плечо. Старый самурай выглядел так, будто вовсе не смыкал глаз, — впрочем, зная его, Дмитрий подозревал, что так оно и было. — Разведчики докладывают: за ночь к нему подошло подкрепление из его собственных земель — не меньше двухсот свежих асигару и ещё три десятка стрелков. Вчерашний урон он, похоже, вознамерился восполнить числом, раз не сумел взять нас хитростью.
Дмитрий поднялся, чувствуя, как каждая мышца в теле отзывается тупой, вязкой болью — не столько от вчерашней рукопашной, сколько от того особого, выматывающего напряжения, что не отпускает тело даже во сне, когда знаешь, что с рассветом всё начнётся заново. Он вышел из шатра, и первое, что увидел, — сгрудившихся у частокола плотников и печников, которых Сигэнори по его же просьбе прислал ещё три дня назад: те при свете первых бледных лучей уже месили новую партию глины, замешанной с рубленой соломой, латая проломы, пробитые накануне.
— Много попортили? — спросил Дмитрий, подходя к яме с раствором, где по локоть перепачканный в глине старик-печник по имени Сабуро, взятый из ближней деревни, руководил десятком таких же измазанных подмастерьев.
— Три участка обвалились совсем, Дзимитори-сан, — отозвался тот, не прерывая работы, но при этом не забыв низко поклониться ему— там, где вчера особенно долго горело. Обмазка держится хорошо, но не бесконечно — если бить в одно место снова и снова, глина трескается и осыпается, а под ней — голое дерево. К полудню залатаем, если руки не отвалятся раньше.